«2026 год – это война за Славянск и Краматорск в первую очередь и за Запорожье во вторую»

Евгений Норин: «Фактически основной камень преткновения — территориальный вопрос» Фото: Сергей Карпухин / ТАСС

«Линии фронта-то как таковой сейчас нет»

— Евгений, скажите, пожалуйста, какова ваша оценка состояния линии фронта? Что, на ваш взгляд, происходит в целом там и где боевые действия вызывают наибольший интерес?

— По большому счету там достаточно мало что меняется за последнее время. Мой ответ сейчас будет звучать примерно так же, как и год назад. Иначе говоря, так и не произошло какого-то надлома украинских вооруженных сил. Они в целом справились с обеспечением какой-то базовой устойчивости. При этом естественно, что ситуация в целом для них несколько ухудшилась, фронт сместился дальше к западу.

Содержанием кампании 2026 года будут два направления: это Запорожье и остаток Донбасса. Реалистичная задача для российских Вооруженных сил на этот год, пока идут переговоры, при условии, что переговоры продлятся до конца года, — во-первых, зачистить остаток Донбасса, по крайней мере обжать все достаточно плотно, чтобы в конечном счете уже ставить вопрос об освобождении Славянска и Краматорска военной силой. Противник исходит из того, что им удастся не дать нам этого сделать. Этот расчет не такой уж глупый, потому что фронт движется очень медленно, меньшим темпом, чем в Первую мировую, если смотреть в среднем. Но поскольку бои идут за саму агломерацию, то есть некий шанс, что у нас получится.

Второе направление, очевидно, — это Запорожье. Там уже формируется некий охват Орехова, и там реалистичная задача — это выйти к самому городу Запорожье и встать на таком расстоянии от него, чтобы была возможность дронами и артиллерией воздействовать на сам город, на позиции и индустрию противника внутри него.

Вообще, мы часто говорим о том, что нужно учитывать ситуацию на земле. Но на земле у противника ситуация не такая плохая, она достаточно контролируемая. То есть остаток Донбасса противник на земле контролирует, и Славянск, и Краматорск.

У них нет оснований сейчас говорить: «Да, мы сдаемся». И Славянск, и Краматорск придется отбивать руками. Вот это и есть основная цель, уже много раз проговорено, что фактически основной камень преткновения — территориальный вопрос. С точки зрения американцев это не вопрос, потому что американцы понятия не имеют, почему, с одной стороны, русским принципиально занять Славянск и Краматорск, а Украине — принципиально не отдать.

Но сейчас именно в эту агломерацию все и упирается. Так что в общем 2026 год — это война за Славянск и Краматорск в первую очередь и за Запорожье во вторую.

— Как вы оцениваете на данный момент противника? Какие наиболее характерные тенденции для его вооруженных формирований видите?

— Те же, что и были. Фактически там более-менее стабилизировалась ситуация, очень много эсочников, очень плохая пехота, фундамент обороны — дроны. Сейчас в общем-то, скажем так, война доразвилась или, наоборот, додеградировала до состояния, когда линии фронта в привычном нам понимании просто не существует.

Говоря иначе, существует некая совокупность позиций, на которых сидит буквально от одного до нескольких человек. И есть два облака дронов, которые наползают друг на друга, причем к воздушным дронам активно добавились наземные. Сейчас обе стороны активно используют наземные дроны, в первую очередь для логистики переднего края, потому что эта война в свое время породила такое явление, как «мулы» — это одиночные солдаты, которые буквально на горбу таскают предметы снабжения. Сейчас это все стараются возить сухопутными дронами. Не везде, но где-то пытаются, и такая тенденция будет расширяться.

Ну и, как сказал выше, линии фронта-то как таковой нет. То есть именно отсюда гигантские серые зоны, которые обе стороны рисуют. И когда обе стороны говорят о своем контроле над какими-то участками территории, то важно держать в голове, что этот контроль может осуществляться считаными людьми.

Когда мы смотрим на карту, на которой все это расчерчено, не надо забывать, что зачастую окрас позиций в синий или розовый цвета обеспечивает один человек, которого там снабжают сбросами с БПЛА бутылок с водой и патронами.

Вот в таком режиме двух наползающих облаков дронов война может продолжаться еще долго. Это то, что немцы называли Materialschlacht, битва техники в первую очередь. И людей с поля боя почти изгнали. В силу этого фронт движется медленно, нас немного, врагов немного, и продолжаться такая война может действительно долго.

— Насколько верно мнение, что противнику не хватает живой силы?

— Не хватает. Но дело в том, что текущий характер войны эту проблему сильно смягчил. Сейчас противнику действительно очень не хватает живой силы, но, как мы видим, на фронте это не приводит к качественным изменениям. То есть, может быть, это приведет к ним, а может быть, это не приведет. Мы сейчас сказать не можем, это гадание на кофейной гуще.

С одной стороны, они наших не могут толком ниоткуда выдавить, с другой — и наши войска продвигаются очень медленно.

«Содержанием кампании 2026 года будут два направления: это Запорожье и остаток Донбасса» Фото: © Алексей Майшев, РИА «Новости»

«Никакого другого варианта, кроме «договорняка», сейчас реалистично не просматривается»

— На ваш взгляд, насколько реален так называемый договорняк? И почему в целом проект мирного договора вызывает неприязнь у представителей обеих сторон конфликта?

— Во-первых, никакого другого варианта, кроме «договорняка», сейчас реалистично не просматривается. В текущем режиме воевать можно, пока у одной из сторон не кончатся совсем деньги и не встанет народное хозяйство. То есть все это может длиться еще несколько лет точно. Кроме того, надо понимать, что обе стороны сейчас в текущем виде проигрывают.

Поясню мысль: война, которая идет просто как идет, всегда означает, что обе стороны, которые ее ведут, проигрывают. Просто одна может проигрывать медленнее, а другая — быстрее. Дело в том, что война сама по себе — это уничтожение людей и материальных ценностей, причем уничтожение в промышленном масштабе. Действительно, в целом бремя войны сильнее бьет по Украине, но мы проходим те же стадии, что и Украина, но делаем это позже и чаще всего мягче, в более мягкой форме, но все равно проходим.

Исходя из вышесказанного, лично я ничего, кроме «договорняка», не вижу. Почему он вызывает раздражение у всех сторон? Потому что все стороны проиграли. Потому что ни одна сторона не добилась своих целей.

Украине в любом случае придется отказываться не только от контроля над Крымом, над Таврией, над Донбассом, но, по сути, от надежд вернуть их в обозримом будущем. Да, они могут просто после этого сидеть и рассчитывать на то, что пролетит какой-то «черный лебедь», например, Россия развалится и они смогут все это занять назад.

Но на следующий раунд боевых действий, именно боевых действий, они просто людей не соберут, потому что если они демобилизуют армию (а им придется это сделать все равно просто ради сохранения остатков экономики), то они заново ее не соберут.

Все те, кто был насильно бусифицирован и выжил, дадут по тапкам просто в первый день, как только почуют запах пороха. А запах пороха они уже научились чувствовать очень хорошо. С другой стороны, у нас та же проблема. У нас только контрактников будет собрать уже проблемой, нам придется самим мобилизацию проводить, чтобы на следующий раунд людей набрать.

И России, и Украине нужно заканчивать войну, чтобы спасти собственные экономики. Но при этом мы вынуждены будем в любом случае смириться с тем, что не будет нашей Одессы, и это я не говорю уже про всю Украину.

— А мы хотели гораздо большего?

— В самом начале в горячке мы планировали существенно большее, как минимум в наших пожеланиях было то, чтобы Украина была поставлена под контроль и переформатирована. Но нет, этого не будет. Не будет никакой демилитаризации, никакой денацификации. Украина сохранится как таковая, и это будет серьезная опасность для России, серьезный вызов и очень надолго, если не навсегда. Потому что это государство, которое теперь принципиально враждебно России на все обозримое будущее.

Это большое государство, кстати, в любом случае — десятки миллионов людей. Это промышленно развитое государство. Вместе с тем, судя по всему, что выклевывается, Россия получает некий необходимый минимум, уровень результата, который позволяет говорить о том, что Россия выиграла войну и приобрела минимально приемлемый результат.

Россия выйдет из войны с очень серьезно ослабленной экономикой, нам понадобятся годы, чтобы восстановиться. Восстановить уровень жизни, резервов, Вооруженные силы до той степени, которая нам нужна. Например, судя по результатам этой войны, флот и ВВС придется очень серьезно переформатировать, сухопутные войска — тоже.

Но на украинской стороне, естественно, также недовольны, потому что если нам достались успехи тяжелой ценой, то Украине досталась тяжелая цена без успехов.

Естественно, что они будут подавать ситуацию так: вот мы красиво отбились от сверхдержавы. Более того, значительная часть общества будет довольна таким незамысловатым объяснением. Но объективно Украина получила катастрофический удар по экономике. Просто опустошительный. Украина получила страшный и, возможно, непоправимый ущерб для демографии. И это касается в первую очередь не гибели солдат и офицеров, хотя и их тоже, но массовой эмиграции.

Часть беженцев, конечно, вернется, когда закончится война, но одновременно часть людей уедет. В том числе и потому, что на Украине перспектив-то не так много. Я думаю, что много народу ломанется просто на выход с вещами еще и по политическим причинам. Люди будут опасаться, что начнется вторая итерация конфликта и они опять окажутся в ловушке.

И особенно проблематичен для Украины массовый отъезд молодых женщин. Это ставит Украину перед лицом демографической катастрофы в перспективе, именно катастрофы, находящейся буквально в паре поколений. Украина имеет все основания опасаться, что она через какое-то время схлопнется демографически.

Нам тоже придется решать очень тяжелые проблемы после войны. Естественно, что сейчас никто не доволен, потому что все останутся без денег, без сил, но с серьезными трудностями. Как говорил известный персонаж одной компьютерной игры: «Я тебя [подальше] пошлю, ты меня [подальше] пошлешь, и что? Обнимемся и вместе пойдем?»

«Украине в любом случае придется отказываться не только от контроля над Крымом, над Таврией, над Донбассом, но, по сути, от надежд вернуть их в обозримом будущем» Фото: © Александр Кряжев, РИА «Новости»

«Сейчас все стороны действуют в состоянии, когда исчезло понятие ближнего тыла»

— Специальная военная операция длится почти четыре года. Насколько сильно она изменила представление о боевых действиях?

— Крайне сильно. Это была последняя, во всяком случае в нашей истории, война, которую пытались вести методом классических механизированных накатов, которые бы вели очень крупные механизированные группировки. Сейчас война выглядит совершенно по-другому.

Как я сказал ранее, сейчас линия фронта выглядит как два облака дронов, в которых изредка попадаются одиночные люди. Бронетехника используется эпизодически. Да, на самом деле все, конечно, еще сложнее, как показала практика. Скажем, Украина даже высаживала вертолетный десант перед передним краем, но в целом действия, например, ВВС сейчас экстремально летальны, действия крупных группировок бронетехники очень маловозможны.

Если мы видим крупную группировку бронетехники, то, скорее всего, мы увидим ее в ролике, где ее разматывают с дронов. Сейчас все стороны действуют в состоянии, когда исчезло понятие ближнего тыла, например.

Сегодня зона, где надо ходить, постоянно оглядываясь, простирается на километры в глубину от переднего края, если не сказать, на десятки километров, потому что налететь и убить дроном могут и за 20 километров от поля боя. Да, там, конечно, вероятность такого значительно ниже, но километров за пять от линии соприкосновения уже желательно ходить поодиночке, максимум группами по два-три человека. Если транспорт идет, то лучше пусть это будет одиночная машина, максимум две. Это все очень сильно изменяет требования к логистике переднего края. Это означает, что фактически боевые действия ведут вот такие механизированные облака, которые состоят из сухопутных и воздушных беспилотников.

Резко возросла роль РЭБ как таковой. Сильно увеличилось значение даже не дронов-камикадзе, а барражирующих боеприпасов, назовем их так, типа тех же «Гераней». Даже «Герани» очень сильно изменились по сравнению с тем, что мы видели в самом начале. Там уже совершенно другая начинка и иная тактика применения. Тренд на глобальное рассредоточение.

Мы сейчас дошли до опровержения абсолютно классического постулата стратегии, оперативного искусства, тактики, что война выигрывается концентрацией сил. Сейчас попытка сконцентрировать силы традиционно на каком-то направлении фактически означает создание противнику расстрельного полигона.

Сегодня концентрация сил выглядит как концентрация усилий подразделений БПЛА. Попытка сконцентрировать, допустим, толпу бронетехники приведет к тому, что эту бронетехнику перебьют. Мы наблюдаем если не сумерки, но уже ощутимый закат танка, во всяком случае танковых войск.

Мы видим сейчас ситуацию, когда танк превращается опять же в такого воина-одиночку, который должен выскочить, отстреляться и ускакать, пока его не убили. Это совершенно не похоже на то, что видели во времена даже иракской войны 2003 года.

Сейчас на такую механизированную колонну, которая едет по пустыне, обрушится шквал ударов. Попытка сделать Thunder Run, как это было в Багдаде, кончится тем, что выйдет условный «Рубикон» и всех их к чертовой бабушке перестреляет. Причем это, что естественно, не для всех стран одновременно произойдет. Но точно уже все будут двигаться именно в данном направлении. Правда, например, Европа в эту сторону движется довольно медленно. Немцы планируют там сформировать то ли одну роту в 2027 году, то ли роту задела на еще три соединения. Ну это смешно немножко.

Кроме того, резко возросла роль искусственного интеллекта, который теперь всем этим добром управляет. Здесь, правда, большие успехи демонстрируют израильтяне в Газе, но мы тоже, без сомнения, подтянемся. Это же все очень изменило подходы к военной медицине. Американская концепция «золотого часа» — времени, когда предполагается, что раненый солдат должен как можно скорее получить помощь, быть стабилизирован. Она не то чтобы потеряла актуальность, но сейчас, когда мы говорим о медицинской подготовке, то солдат должен быть готов к тому, что ему придется выживать с ранением как минимум многие часы, возможно, несколько дней самостоятельно. Он должен быть стабилизирован либо самостоятельно, либо товарищами, либо если там какой-то санинструктор случился рядом, то им, и только потом ему, вполне вероятно, придется выбираться самостоятельно.

Например, буквально недавно мой друг вернулся после тяжелого ранения. Он сейчас комиссован будет. Когда он был ранен, то его вывозили в тыл в течение многих часов. Его выживание в огромной степени зависело от него самого и от его собственных активных действий. Если бы он был менее сообразителен, хуже умел оказывать сам себе помощь и так далее, то он бы просто истек кровью и умер.

Эта ситуация достаточно новая. До сих пор считалось, что все-таки если раненый человек 6 часов лежит и ждет помощи, то это вообще проблема. Сейчас это можно считать стремительной эвакуацией. Очень быстро, очень все хорошо у вас, если у вас человек через 6 часов уже у кого-то на столе.

Кроме того, резко изменилась ситуация со связью, то есть, например, случай со Starlink показал, что нужно самим разрабатывать аналогичные системы.

Естественно, что эта война показала необходимость наличия у военных защищенных мессенджеров, защищенных средств для трансляции видеопотоков. Вы извините за резкость, но у нас навадились банить мессенджеры и социальные сети, а на практике оказывается, что каждый раз еще и воякам приходится пересаживаться.

Когда господин Песков говорит, что не может представить, что используется «Телеграм» военными, это вызывает недоумение. Придется представлять, потому что именно это и происходит на практике. И невозможно сейчас выиграть войну с «тапиком» (военно-полевой телефонный аппарат универсального типа с системой индукторного вызова ТА-57, выпускается с 1957 года — прим. ред.) и Р-173 (симплексная армейская возимая УКВ-радиостанция 3-го поколения — прим. ред.) на спине. Сегодня связь организована по-другому. Разведка вообще полностью изменилась. Вернее, она почти полностью переключилась на БПЛА.

Что любопытно, Россия вначале была сильно отстающей от большинства новшеств в плане техники, тактики и масштабов внедрения БПЛА. Сейчас западные аналитики говорят, что у нас даже гипертрофированное отношение к этому. Мы везде, где раньше ходили пешком смотреть, сейчас предпочитаем посылать беспилотчиков. Везде, где мы использовали какие-то другие средства разведки, сейчас предпочитаем отправлять больше «мавиков».

То есть пришла роботизация, децентрализация, рассредоточение, обезлюживание поля боя, вообще изменение самого понятия поля боя. Сейчас, например, очень редко происходит такое явление, как прорыв фронта, когда кто-то наступает, просто не видя перед собой ничего.

Даже когда достигалась тактическая внезапность, то каких-то результатов с помощью нее не случилось. Вот Украина, например, провела очень эффективную операцию в Судже. Они добились внезапности, прорвали фронт, взяли пленных, но после прорыва тактической полосы смогли отбить пространство 15 на 20 километров. И это пространство стало готовым мешком.

Оно насквозь пролеталось дронами, их оттуда выдавили, и фактически это им же пошло в итоге в минус. Другими словами, они блестяще выиграли первую часть и бездарно совершенно проиграли вторую.

Морская война очень сильно изменилась. Воздушная война крайне сильно изменилась, просто банально деятельность пилотируемой авиации сейчас оказалась крайне ограничена, сам по себе боевой вылет для штурма — это что-то особенное. И, как опять же выражаются буржуи по поводу действий украинской авиации, для нее боевые вылеты — extremely lethal. Экстремально летальные.

«Мы наблюдаем если не сумерки, но уже ощутимый закат танка, во всяком случае танковых войск» Фото: © Shatokhina Natalia / news.ru / www.globallookpress.com

— Мы наблюдаем прообраз дальнейших войн XXI века или это скорее локальная аномалия, вызванная отношениями России и Украины?

— Нет, какая же это локальная аномалия? Это локальная аномалия только в том смысле, что тут у нас впервые за очень долгое время рубятся два больших индустриально развитых государства. В таком смысле это необычно. Я не уверен, что будет много таких же конфликтов, но будет постоянная угроза новых конфликтов такого плана. Тем более что так или иначе большие государства все равно разборки между собой устроят.

У нас по-прежнему базовый сценарий для вооруженного конфликта в мире — это такая «мятеже-война», то есть операция, где с одной стороны государство, а с другой — всяческие парамилитарии. При этом парамилитарии сейчас тоже немножко иначе действуют. Скажем так, в 1960-е — 1980-е годы существовал комплекс вооружения, который делал жизнь партизан и повстанцев не безнадежной.

Это автомат Калашникова и гранатомет РПГ-7. Вот «калаш» и РПГ давали возможность бросить вызов мировому порядку. Сейчас вызов мировому порядку вы можете бросить с помощью дрона, особенно если он на оптоволокне и неуязвим для РЭБ.

Поэтому сейчас мы увидим немножко новую ситуацию на полях локальных сражений. Другое дело, что звоночки-то уже звенели, то есть ударные дроны массово использовали еще азербайджанцы в Карабахе. Это была, скажем так, кустарщина со сбросами. Их использовали и террористы в Сирии, и террористы на Ближнем Востоке в целом этим пользовались.

И сейчас, учитывая полученный опыт, это все будет развиваться дальше, нас ожидает дальнейшая роботизация, пойдет дальнейшее изгнание людей с полей сражений, переход на боевые действия без людей. Скажем, Украина ведет значительную часть войны БЭК, а это несложная технология, их все могут наделать.

«Когда мы говорим о волонтерах, то их роль важна, конечно же, но она была самой важной где-то, наверное, в 2022–2023 годах. Вот тогда волонтерская группа могла повлиять на ход боевых действий в масштабе целой бригады» Фото: © Elena Mayorova / Global Look Press / www.globallookpress.com

«Я иногда рад, что у нас не очень большие сборы»

— Вопрос по гуманитарщикам: достаточно многие жалуются, что люди стали меньше сдавать денег на помощь фронту и в целом ситуация как будто выглядит плачевной. На ваш взгляд, насколько это объективно?

— Нет, ситуация не выглядит прямо плачевной. Она выглядит изменившейся. Во-первых, все-таки лучше стало с централизованным снабжением от государства. А во-вторых, вы никогда не забывайте, что главным источником затыкания дыр, которые не заткнуло государство, все-таки являются не гражданские волонтеры, а солдаты и офицеры, которые покупают все необходимое на свои деньги.

Когда мы говорим о волонтерах, то их роль важна, конечно же, но она была самой важной, где-то, наверное, в 2022–2023 годах. Вот тогда волонтерская группа могла повлиять на ход боевых действий в масштабе целой бригады. Бывало, когда очень серьезно помогали поставками.

Сейчас жертвуют меньше, но жертвуют все равно. Сегодня отмасштабировалась, устаканилась ситуация с поставками, на пике «мавик» тот же мог стоить и полмиллиона. Сейчас мы говорим не о таких суммах. Цены стабилизировались.

Кроме того, наладились логистические цепочки, контакты. То есть сейчас просто у всех волонтеров большая толпа заказчиков. Все распробовали, всем хочется. Лично у меня есть длинная очередь заказчиков, все расписано на год вперед. Конечно, я бы хотел, чтобы побольше, чтобы это было не на год вперед, а завтра прилетел спонсор в голубом вертолете и все бы заявки закрылись. Но спонсор что-то не летит, поэтому мы кидаем в «шапку музыканта» и собираем, собираем и еще раз собираем. То, что раньше могло собираться за неделю, сейчас собирается за месяц. Ну это жизнь, что делать-то?

И если уж на то пошло, то, честно говоря, я иногда рад, что у нас не очень большие сборы, потому что очень большие сборы, как правило, бывают на трагедиях. Если помните, когда украинская диверсантка Даша Трепова* убила Владлена Татарского, в тот раз у нас были самые большие сборы. Если ее эскападу, извините за грубость, преломлять через работу моей группы, то она снабдила парой хороших дальних дронов артиллерийскую разведку 114-й бригады ДНР.

Но я бы не хотел таким образом усиливать контрразведку. И здесь я скорее порадуюсь, что таких громких поводов немного и они не так плотно идут. Так и живем в общем-то, люди устали, у них денег меньше.

Если уж совсем честно, то уровень жизни действительно падает, но мы дотащим, солдаты дотащат, общество дотащит, армия дотащит.

— Падение сборов могло бы быть связано в том числе с такими неприятными инцидентами, которые были в прошлом году? Имею в виду инцидент с иностранным агентом Романом Алехиным**.

— Соглашусь, я тоже считаю, что это повлияло. Что тут сказать? Вокруг каждого явления собирается толпа всяких людей, в том числе очень нечистоплотных. Везде, где деньги, там есть и персонажи, которые хотят эти деньги присвоить.

Не надо быть Нострадамусом, чтобы предсказать, что на гуманитарку попытаются сесть. Среди военных тоже люди разные бывают. У меня был случай, когда мы отправили кое-какое снаряжение, а потом увидели его же, вот прямо именно эти экземпляры, на Avito. Ну что делать? Один украдет, а другой не украдет.

Тут все надо строить на уже сложившихся отношениях, на доверии, отношениях между конкретной воинской частью и конкретными волонтерами. У нас есть воинские части, которые знают, что у нас к рукам ничего не прилипает. У нас есть жертвователи, которые это знают. Ну и мы тоже друг у друга есть, и вот так и получается, так мы и живем.

И мы знаем, что и военные используют это добро хорошо, по назначению, правильно и на погибель сукиным сынам. И наши читатели тоже. Конкретно у меня есть такой «прикольчик», который состоит в том, что мы периодически что-то разыгрываем из каких-нибудь трофеев мелких. Банально прямо сейчас, пока мы говорим, у нас разыгрываются тапочки с надписью «Слава Украине». Это трофейные тапочки, носил их какой-то украинский солдат, додуматься ведь надо было, чтобы такое придумать.

На самом деле приходится немножко в аттракцион играть. Люди устали, им надо что-то новое, какую-то свежую эмоцию подбросить. Ну вот тебе эмоция. В итоге и людям приятно, и военным хорошо, и нам весело.

— За четыре года, на ваш взгляд, насколько вообще война банализировалась? Я прекрасно помню свои ощущения в 2022 году — это постоянный стресс и непонимание, что вообще происходит, за что хвататься. А сейчас все это настолько будним днем стало…

— Я уже вообще не помню, как это — когда войны нигде на фоне нет. Дело в том, что я ведь волонтерством стал заниматься в 2017 году, еще в «минскую эпоху». И мне тогда казалось, что что-то я опоздал, лезу куда-то в последний вагон. А оказалось, что последний вагон-то только начинался, и первый вагон только начинался, и вообще все это прелюдия.

Так что не помню уже, как это вообще, чтобы нигде на фоне не было войны. Я надеюсь, что это закончится и мы снова научимся знать, что войны нет.