В Иране кипят массовые протесты. Основные причины — инфляция, которая уже превысила 42%, а также обвальное падение курса риала. Изначально экономические лозунги протестующих сегодня радикализировались, и теперь гнев обратился против самого правления аятолл. Подавят ли бунт или перед нами провозвестник новой «арабской весны» по-ирански? Что привело к конфликту? Об этом в блоге, написанном специально для «БИЗНЕС Online», рассуждает экономист Александр Виноградов.
«Персия, Персия — страна чудес!»
— «Али-баба и 40 разбойников»
«В Иране проходят масштабные уличные протесты»
Иранские вопросы
В Иране сейчас проходят масштабные уличные протесты, поводом для которых стал острый экономический кризис. Годовая инфляция к концу 2025-го превысила 42% (осенью она достигала 48,6%), национальная валюта обесценилась до рекордного уровня — около 1,4 млн риалов за $1. Обвальное падение курса риала в декабре прошлого года стало непосредственным триггером беспорядков: торговцы закрыли лавки и вышли на улицы, возмущаясь девальвацией и ростом цен. Первоначально они требовали экономической поддержки (и, кстати говоря, получили — обещание по $7 в месяц на человека), стабилизации валюты и снижения цен, однако за считаные дни лозунги радикализировались и обратились против самого режима аятолл. Иначе говоря, экономика закономерно превратилась в политику. В очередной, надо сказать, раз.
Корни нынешней ситуации стоит искать еще при шахском режиме, более полувека назад. В ту эпоху Иран пережил стремительную модернизацию, финансируемую растущими нефтяными доходами от добычи в провинции Хузестан. Бум 1970-х привел к быстрому росту ВВП и амбициозным промышленным проектам, но породил и диспропорции: усилилась зависимость экономики от сырьевого экспорта, при этом значительная часть общества оставалась за бортом роста богатства. Итогом такой растяжки и стала Исламская революция 1979 года. Режим пал, шах бежал, аятоллы пообещали справедливость, но вышло тоже так себе. Ирано-иракская война 80-х годов прошлого века была как нельзя более удачной для нового режима. Пассионарии были утилизированы во имя великой цели, во имя ее же началось карточное распределение, жесткий контроль цен и активное проникновение революционных институтов вроде Корпуса стражей исламской революции (КСИР) в хозяйственную жизнь страны.
«Санкции нам на пользу»
Попытки либерализации в 90-е годы дали мало результата. Да, в тот период привлекались иностранные кредиты, строились дороги и восстанавливались порушенные войной нефтяные мощности, но уже в 1990-е Иран столкнулся с первыми американскими санкциями — риторика про «Большого Сатану» не прошла даром. При этом в стране к этому моменту уже сложились две экономики — официально-государственная и религиозная, подконтрольная духовенству и КСИР. Тем не менее в 1990-е Иран сумел несколько диверсифицировать экспорт — наряду с нефтью появились заметные объемы экспорта нефтехимии, металлургической и сельскохозяйственной продукции отчасти благодаря санкционным стимулам для развития несырьевых отраслей, то самое «санкции нам на пользу», хотя и выходило оно дороже.
Затем был период дорогой нефти, но толку от этого не было, как и в иной стране, идущей своим особым путем, — Венесуэле. Экспортной выручки было много, но уходила она в популизм и мегапроекты, параллельная экономика при этом тоже росла и расширялась. КСИР превратился в крупного хозяйственного игрока, контролирующего строительство, инфраструктуру и даже телекоммуникации. Но при этом усиливалось санкционное давление: в 2006–2010 годах против Ирана вводились международные санкции за развитие ядерной программы, достигшие апогея к 2012-му. Запад ввел эмбарго на иранскую нефть и отключил страну от мировой финансовой системы (SWIFT), что мгновенно сократило нефтяные доходы и обвалило курс риала.
«Любопытно, что до сих пор особое место в иранской экономике занимают субсидии — наследие эпохи больших нефтяных доходов, призванное делиться рентой с народом»
«Экономика сопротивления»
Потом была краткая передышка. Президент страны Хасан Рухани сумел заключить ядерную сделку в 2015-м, после чего часть санкций сняли, и в 2016–2017 годах экономика Ирана продемонстрировала внушительный рост. Но этот успех оказался кратковременным: структурные проблемы никуда не делись, а в 2018-м (при Дональде Трампе, кстати говоря) США вышли из сделки, вновь ужесточили санкционный режим — и система вновь поехала вниз.
В итоге к 2020 году инфляция снова измерялась двузначными числами, безработица росла, а риал непрерывно девальвировался. Власти страны закономерно сделали ставку на «экономику сопротивления» — максимальное импортозамещение и переориентацию на восточные рынки, но качество импорта и масштаб экспорта были, увы, совсем не те, что ранее.
На этом фоне уже в конце 2017-го – начале 2018 года прошла первая волна протестов против дороговизны жизни, затем, в ноябре 2019-го, вспыхнули беспорядки из-за отмены части бензиновых субсидий — тогда аятоллы силой подавили недовольство, погибли сотни людей. Разумеется, проблем это не решило, и к рубежу 2025–2026 годов стал заметен полный износ прежней экономической модели. Стагфляция, падение реальных доходов — и как итог почти половина населения за чертой бедности. Призрак голода, ранее немыслимый для нефтедобывающего Ирана, стал реальностью — в стране голодают около 10% населения. Ситуация сопровождается высокой безработицей, особенно среди молодежи, и, как и везде, самые активные уезжают из страны.
Любопытно, что до сих пор особое место в иранской экономике занимают субсидии — наследие эпохи больших нефтяных доходов, призванное делиться рентой с народом. Государство десятилетиями удерживало крайне низкие цены на бензин, дизтопливо, электроэнергию, воду, хлеб и ряд основных продуктов. В периоды относительной стабильности эти субсидии смягчали социальное неравенство, однако в условиях бюджетного кризиса эта щедрость выглядит довольно странно.
Стратегическое партнерство с Китаем показало ограниченный эффект
Повторяется венесуэльская история — местные жители что там, что там пробавляются контрабандой топлива в соседние страны. При этом нельзя сказать, что государство этого не видит: в конце прошлого года как часть антикризисных мер была предпринята корректировка: руководство ввело прогрессивную шкалу цен на отпускаемый по норме бензин — от 15 тыс. риалов за литр при базовом лимите до 50 тыс. риалов за литр сверх установленного объема. На наши деньги это около 3–4 рублей за литр, но для иранцев это весьма существенное изменение. Ситуация оказывается закольцована: без отмены субсидий бюджет не свести, но сама отмена еще больше разгоняет цены и вызывает протесты.
При этом ситуация усугубляется продолжающимися проблемами с внешней торговлей. Санкции фактически отрезали страну от прямого доступа к развитым рынкам и финансовым центрам, а продажа нефти превратилась в серый бизнес. Если до 2011 года Иран стабильно экспортировал 2,5 млн баррелей нефти в сутки преимущественно в Европу и Восточную Азию, то после введения эмбарго объемы упали в разы. Лишь благодаря изощренным схемам вывоза нефти (отключение транспондеров, перевалка груза в открытом море и прочие фокусы «теневого флота») Тегерану удалось в 2025 году нарастить экспорт примерно до 1,8 мбд, но практически вся эта нефть идет одному клиенту — Китаю. А КНР преспокойно выкручивает персам руки, выбивая в среднем 20–25-процентные скидки на нефть к эталонным уровням. Потому как деваться Ирану некуда. Схожая ситуация и с импортом: вследствие западных запретов Иран вынужден закупать технологическую продукцию через «альтернативных партнеров» — прежде всего Китай, Турцию и ОАЭ. Те, естественно, себя не забывают, выставляя завышенные ценники — «а ты походи по рынку, рынок большой!», и это не говоря о закономерной технологической деградации — многие иранские заводы вынуждены работать на устаревшем оборудовании.
Стоит также отметить склонность Ирана к внешнеполитическим упражнениям. Иран инвестировал немало ресурсов в поддержку идейно близких режимов и движений, и с точки зрения политики такая экспансия усилила влияние Тегерана, но экономической отдачи она практически не принесла. Торговля с Ираком выросла (Ирак — второй после Китая торговый партнер Ирана), однако в основном за счет экспорта иранского газа и электроэнергии на льготных условиях. Иракская экономика сама переживает кризисы и нередко не может расплатиться с Ираном вовремя из-за опасения санкций. Сирия же и Ливан финансово несостоятельны и скорее зависят от иранской помощи, нежели могут что-то дать взамен.
Ограниченный эффект показало и громкое «стратегическое партнерство» с Китаем: анонсированное в 2021 году 25-летнее соглашение о китайских инвестициях в $400 млрд так и остается во многом декларацией. Пекин хотя и увеличил закупки иранской нефти, но крупные вложения в инфраструктуру или промышленность Ирана почти не реализованы — китайские компании по-прежнему опасаются вторичных санкций и финансовых рисков. Рынок США для Китая куда важнее всех прочих рынков, и это и обуславливает его весьма осторожное поведение.
«Сам верховный лидер аятолла Хаменеи в конце 2025 года призывал граждан к экономии и терпению»
Что будет дальше?
Что в итоге? Соломинкой может стать что угодно. В 2011 году режим в Тунисе пал из-за мелкого торговца Мохаммеда Буазизи, который был за что-то оштрафован на $7. Но для него это стало последней каплей, он вышел на площадь и совершил самосожжение. Народ взбунтовался — и вынес в одну калитку Бен Али, местного любимого и родного. Иран, конечно, куда крепче, но ситуация может ухудшиться и из-за внешнего военного вмешательства, подобно прошлогоднему прямому столкновению Ирана и Израиля, ведь для экономики такие эпизоды лишь усугубляют ситуацию. Разумеется, руководство страны пытается преподнести внешнюю конфронтацию как оправдание внутренних трудностей — так, министр финансов обвинял в падении курса риала отголоски войны. Сам верховный лидер аятолла Хаменеи в конце 2025 года призывал граждан к экономии и терпению, ссылаясь на внешние угрозы и ответственность каждого за сопротивление врагам, но эффективность этих разъяснений, судя по протестам, невысока.
Вопрос в том, что будет дальше. Иран существенно более идеологизирован, чем Венесуэла, и если руководству последней хватало ума вытеснять всех недовольных за границу (а самых громких — сажать), потому и режим просуществовал столь долго (и, кстати, продолжает существовать), то Иран так не делает, не «снижает температуру» внутри системно и планомерно. При этом экономически никакого разворота в позитивную сторону не просматривается — либо ты взаимодействуешь с миром, изыскивая себе место, торгуя и добывая ресурсы, либо постепенно начинаешь деградировать. Иначе говоря, даже если сейчас протесты и будут подавлены, как это и было ранее, это лишь отложит очередной взрыв по какому-либо очередному поводу, и пока, на январь 2026 года, Иран переживает один из самых драматичных моментов своей современной истории.
Мнение авторов блогов не обязательно отражает точку зрения редакции
Комментарии 13
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.