Ренат Беккин: «Татарский язык в детстве я слышал в основном на кладбище»

Ренат Беккин: «Для того чтобы написать небольшую по объему повесть «Дворник писателя Хармса» (около 100 страниц), я прочел тысячи страниц литературы о Хармсе и его окружении, повседневной жизни в Ленинграде в 1930-х, жилищно-коммунальном хозяйстве, дворниках и многом другом» Коллаж: «БИЗНЕС Online», CC BY-SA 4.0, commons.wikimedia.org

«Кильдеев зажил своей жизнью»

— Ренат Ирикович, вы известный востоковед, специалист по исламским финансам. Как в вашей жизни появилась история татар и мусульман Петербурга и в какой момент вы почувствовали, что накопленный исторический материал уже невозможно вместить в рамки научного исследования и для разговора о прошлом нужна художественная проза?

— История татар в Петербурге — это один из моих любимых сюжетов, но не единственный. Я всегда ответственно подходил к знанию предмета, когда писал прозу. Например, для того чтобы написать небольшую по объему повесть «Дворник писателя Хармса» (около 100 страниц), я прочел тысячи страниц литературы о Хармсе и его окружении, повседневной жизни в Ленинграде в 1930-х, жилищно-коммунальном хозяйстве, дворниках и многом другом.

Мне недостаточно сказать: «Я услышал эту историю от бабушки и сейчас вам перескажу». Читая архивно-следственные дела, обрывающиеся приговором и сведениями о реабилитации, часто посмертной, я не мог не думать о том, как сложилась судьба человека, оказавшегося на пороге гибели. Что чувствует он в такой момент, находит ли силы противостоять обрушившимся на него несчастьям и злу, олицетворяемому конкретными людьми? Об этом лучше написать в художественном тексте.

— Название повести «Дворник писателя Хармса» отсылает читателя прежде всего к Хармсу. Однако по мере развития сюжета центральной фигурой становится Ибрагим Кильдеев (Ибрагим Шакиржанович Кильдеев — это реальный исторический персонаж, татарский дворник дома № 11 по Надеждинской улице в Ленинграде, где жил писатель Даниил Хармс, — прим. ред.). Так было задумано изначально или герой действительно вышел из-под авторского контроля? Можно ли сказать, что это книга о нереализованных возможностях человека в XX веке?

— Дворник-татарин — герой нескольких произведений Хармса. Вот, например:

А дворник с черными усами

стоит всю ночь под воротами

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок.

И в окнах слышен крик веселый

и топот ног, и звон бутылок.

Согласитесь, не очень приятный образ. Хармсоведы пишут о Кильдееве пренебрежительно как о представителе темной силы. Мне изначально захотелось показать моего любимого писателя Хармса глазами этого несчастного дворника. Но в итоге получилось, что Кильдеев стал главным героем. Он зажил своей жизнью.

— Касимовский татарин Шакирджан Кильдеев сумел добиться успеха в Петербурге, накопил состояние, но его гибель обрывает эту линию, а сын Ибрагим оказывается уже в совершенно другой реальности. Насколько образ Кильдеева является судьбой конкретного человека, а насколько через него вы хотели показать судьбу целого поколения татар, переживших драматические события первой половины XX века?

— Об Ибрагиме Кильдееве я, приступая к роману, не знал ничего, кроме сказанного выше. Он был дворником и, возможно, управдомом в доме на Надеждинской улице, где жил Хармс. Он был понятым при обыске в квартире писателя. Все остальное я придумал. И уже когда повесть была написана и опубликована, от одного хармсоведа я получил выписку из домовой книги. Из нее я узнал, что дворника из дома на Надеждинской звали совсем по-другому: Абдрахим Шакержанович Девлет-Кильдеев. У меня чуть удар от такого открытия не случился.

Но хармсовед не разделил моей радости. «Разве Абдрахим и Ибрагим не одно и то же?» — написал он мне. Вот и Хармс, похоже, называл дворника более привычным ему именем, а тот отзывался. Наверное, так все его и звали в доме. Абдрахим сложнее запомнить. Таким образом, Кильдеев из моей повести не позаимствовал у реального дворника из дома Хармса даже имя.

— Торговец коврами, интеллектуал, человек широкого кругозора вынужден работать дворником. Но даже в этих обстоятельствах не сдается, становится управдомом, сохраняет достоинство и внутреннюю свободу. И все же его история завершается трагически. У татар есть пословица: «Кара сакалың кая барсаң да артыңнан калмый» (от своей судьбы не уйдешь). Как вам кажется, Кильдеев в конечном счете проиграл судьбе или все-таки сумел ее победить?

— Да, Ибрагим однозначно победил. Он выполнил все, что задумал. Но не будем заниматься спойлерством.

«Ксенофобы изображают татар, живших в Петербурге, Москве и других крупных городах до 1917-го и в первые годы советской власти, безграмотными дворниками и официантами в кабаках» Фото предоставлено Ренатом Беккиным

«Часто история мусульманской общины подменяется историей имамов»

— В книге важную роль играют случайные находки, документы и встречи. Это прежде всего литературный прием или отражение реального опыта историка, который знает, насколько многое в исследованиях зависит от удачи?

— Случайно и не случайно. С одной стороны, ты как исследователь должен понимать, что, как и где искать. Но элемент удачи, вне всякого сомнения, присутствует. Исследователю помогают кругозор, личный опыт и умение читать между строк.

— Французский Коран, арабские книги, дневники, документы на разные имена — Кильдеев выглядит человеком необычной судьбы. Насколько такой тип был исключением для довоенного Петербурга, а насколько отражал реальную сложность татарской городской среды? Если бы Кильдеев жил сегодня, кем бы он был?

— Ксенофобы изображают татар, живших в Петербурге, Москве и других крупных городах до 1917-го и в первые годы советской власти, безграмотными дворниками и официантами в кабаках. Однако в том же Петербурге были ученые, врачи, купцы, военные — представители татар и других мусульманских народов. О них рассказывается в книге «Мусульманский Петербург». Например, тезка моего героя Ибрагим Батырбаев. Высокообразованный человек, купец, до революции — казначей мусульманского благотворительного общества и комитета по постройке Соборной мечети в Санкт-Петербурге. В 1920-е следы его теряются.

— Хармс и Кильдеев принадлежат к разным культурным мирам, но при этом между ними возникает взаимопонимание. Что их объединяет?

— Их объединяет любовь к Петербургу, к свободе. Многие герои Хармса — трикстеры. Кильдеев также трикстер. Наконец, их объединяет теперь книга «Дворник писателя Хармса».

— Даже когда речь идет о татарах Петербурга, кажется, что слишком часто это сводится к истории Соборной мечети и знаменитых имамов, тогда как за ее пределами осталось множество не менее интересных сюжетов. У вас часто звучат голоса обычных людей. Что для понимания прошлого важнее — архивный документ или человеческая память? Что, на ваш взгляд, помогло ленинградским татарам сохранить свою идентичность в XX веке?

— Вы очень точно заметили. Часто история мусульманской общины подменяется историей имамов, история народов — биографиям политиков. Мне интересно писать о простых людях, о том, чем они жили. Вопрос, что важнее, для меня не стоит. Эта два источника взаимно дополняют друг друга. Делая интервью с пожилыми татарами-ленинградцами для канала «Татарский переулок», я узнаю какие-то детали из жизни людей, знакомых мне лишь по архивным документам.

Например, интервью с актером Конченбалом, сыном Измаила Хамидуллина, председателя «двадцатки» ленинградской Соборной мечети в 1936–1938 годах, послужило хорошим дополнением к материалам изученного мною ранее архивно-следственного дела. Кстати, пару историй, которые я услышал во время интервью для «Татарского переулка», я использовал в повести «Дворник писателя Хармса».

«Среди носителей татарского языка должны быть такие люди, примеру которых хотела бы подражать молодежь. Это тоже мощный стимул» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Современная эпоха — это время нарциссов и психопатов»

— После работы над «Мусульманским Петербургом» и «Дворником писателя Хармса» не возникло ли у вас ощущения, что существует два Петербурга: официальный, вошедший в учебники, и другой — почти невидимый, населенный дворниками, буфетчиками, муллами, ремесленниками и студентами?

— Да. Такое было всегда. И сейчас. Только в наши дни есть этнографы и антропологи, которые изучают этих «невидимок». Только в какие учебники, позвольте полюбопытствовать, вошла история официального ислама в Петербурге?

— Если бы вам нужно было выбрать одну судьбу, один дом или одну улицу, через которые можно понять роль татар в истории Петербурга, что бы вы выбрали?

— Татарский переулок. Это одна из старейших улиц в городе. Свое название она сохранила с конца XVIII века. Он напоминает о Татарской слободе, находившейся здесь в 1710-е. Неслучайно я назвал свой канал в YouTube «Татарским переулком», где публикую интервью с татарами-ленинградцами, родившимися в 1920–1930-е.

— Кто и когда, на ваш взгляд, напишет о татарах Петербурга сегодняшнего дня? Есть ли среди современного поколения люди такого масштаба, которые через 100 лет будут интересны историкам и писателям так же, как сегодня интересен нам Кильдеев? Или современное общество устроено так, что талантливый человек может реализовать себя без той драматичности, которая была свойственна героям первой половины XX века?

— Кильдеев, напомню, литературный герой, придуманный мною. О реальном Кильдееве, то бишь Девлет-Кильдееве, мы почти ничего не знаем. К сожалению, современная эпоха — это время нарциссов и психопатов. Чем громче и чаще человек заявляет о себе в медийном пространстве, тем больше о нем говорят. Как говорится, не все то золото, что блестит. Поэтому историку будущего не позавидуешь. Ему предстоит с помощью искусственного интеллекта выискивать среди огромной массы информационного мусора жемчужины. Думаю, кому-то будет интересно, какие стратегии выживания придумывали и реализовывали люди в России 2020-х.

— Первая газета на языке казанских татар вышла именно в Петербурге в 1905 году, тогда находились и читатели, и издатели, и авторы. Сегодня ситуация выглядит почти противоположной, складывается ощущение, что будет сложно найти не то что читателей татароязычного издания, но даже журналистов и редакторов. Татарскому языку грозит исчезновение? Что мы теряем? Или все это объективный процесс, который невозможно остановить? Как вы видите будущее татарского языка?

— Без мощной государственной поддержки сохранить язык поможет только сверхмотивация у значительной части татар. Должна быть какая-то сверхидея, которая бы стимулировала молодежь изучать язык, посвящать ему время в ущерб другим занятиям, которые, возможно, приносят больше результата.

Причем это касается не только татар в Татарстане. Вот, например, у финских татар язык стал фундаментом их идентичности. Ты можешь быть не вполне соблюдающим мусульманином, но, если ты не владеешь хорошо (подчеркиваю: хорошо) языком, ты не татарин, с их точки зрения. Это стратегия сохранения идентичности была эффективна долгое время, но сейчас она уже не работает. Представители молодого поколения уже больше финны, чем татары. Смешанные браки и изоляция от других центров татарской культуры сделали свое дело. Вот еще что важно. Среди носителей татарского языка должны быть такие люди, примеру которых хотела бы подражать молодежь. Это тоже мощный стимул. Если говорить не о Финляндии, а о Петербурге. О том, как татарам удалось сохранить свой язык, вдали от языковой среды, в Ленинграде, я говорю с моими собеседниками на канале «Татарский переулок». Беседы с этими людьми, некоторым из которых уже более ста лет, внушает мне оптимизм и веру в то, что татарский язык не исчезнет.

«Конечно, есть серьезная проблема: мусульман зачастую не слышат и сознательно игнорируют. По крайней мере, у СМИ и медийных персон во всем немусульманском мире не вызывает большого интереса что-то положительное, связанное с последователями ислама» Фото: «БИЗНЕС Online»

«О России в мусульманском мире знают немало. Но часто это красивая картинка…»

— Сегодня все чаще говорят о кризисе татарского языка и литературы. Вы разделяете этот пессимизм или видите основания для оптимизма? Среди татар нередко можно услышать мнение, что национальной литературе сегодня не хватает писателей масштаба Чингиза Айтматова, а театры и издатели продолжают обращаться прежде всего к уже признанной классике — Гаязу Исхаки, Аязу Гилязову, Аделю Кутую и другим авторам прошлого века. Согласны ли вы с таким взглядом? Если да, то в чем причина: в состоянии современной литературы, в изменившемся читателе или в более широких культурных процессах? И что, на ваш взгляд, необходимо для того, чтобы современная татарская литература стала заметным явлением не только внутри татарского сообщества?

— Я так понимаю, вы говорите о литературе, написанной на татарском языке. К сожалению, о татарских писателях, пишущих на татарском, за пределами Татарстана очень мало кто знает. Гораздо больше известны авторы татарского происхождения, пишущие на русском. Я принадлежу к их числу. Свой грех перед татарским языком я стараюсь компенсировать тем, что много пишу о жизни татар и ввожу их в современную русскую литературу в качестве главных героев.

— Вы занимаетесь историей мусульман Петербурга уже много лет. Если бы у вас появилась возможность вернуть из забвения только одного человека и сделать так, чтобы его имя знали все, кого бы вы выбрали?

— Возможно, имя первого мусульманина, похороненного на петербургской земле в самом начале XVIII столетия. К сожалению, не всегда можно всех поименно назвать, как писала Ахматова. В таких случаях уместно ставить памятники. Например, в 2019 году в Левашовской пустоши открыли памятник «Татарам — жертвам репрессий». В этом месте массовых захоронений жертв репрессий есть памятники многим народам. Не было только памятника татарам. К счастью, мое предложение установить памятник поддержал петербургский бизнесмен и меценат Шамиль Акбулатов. Он, как и многие известные татары в Петербурге, происходит из мордовских татар. В 2019-м памятник открыли. Там есть слова:

Без савана и Божьего слова,

Без фамилий и дат,

В холодной земле Левашова

Татары лежат.

— В последние 30 лет отношение к исламскому миру в России несколько раз заметно менялось. Были периоды романтического интереса, были периоды настороженности и даже страха. Что, на ваш взгляд, российское общество до сих пор не понимает об исламском мире? Кто лучше понимает Россию: наши исламоведы или интеллектуалы исламского мира? Насколько Россия понятна мусульманскому миру?

— Мне кажется, мусульмане часто сами себя не понимают. Конечно, есть серьезная проблема: мусульман зачастую не слышат и сознательно игнорируют. По крайней мере, у СМИ и медийных персон во всем немусульманском мире не вызывает большого интереса что-то положительное, связанное с последователями ислама. Отрицательное — это они с удовольствием подхватывают. Но и вина самих мусульман тоже есть. Они должны пытаться рассказать доступно и интересно о себе, о своей жизни, в том числе и на языке художественной литературы. О России в мусульманском мире знают немало. Но часто это красивая картинка, о том, как в реальности живут мусульмане в России и как им подчас тяжело сохранять свою веру и религию, образованный житель Каира или Эр-Рияда почти ничего не знает.

— Вы родились и выросли в Ленинграде, учились в школе с углубленным изучением китайского языка, занимались в литературном клубе. Какой язык был языком вашего детства? Звучала ли в семье татарская речь и какое место татарская культура занимала в вашем воспитании?

— Дома татарская речь звучала крайне редко, к сожалению. Хотя отец хорошо знал татарский. Единственным местом, где я приобщался к татарской культуре, было кладбище. Южное кладбище. Там есть татарский участок. Помню, там ходил бабай, который читал молитвы по усопшим. Вот там я слышал и татарскую речь, когда после молитвы бабай говорил на татарском с мамой. У меня эта история нашла отражение в рассказе «Бабушка со странным именем» в книге «Ленинградское детство». Символично, не правда ли? Татарский язык я в детстве слышал в основном на кладбище.