Григорий Баженов: «Структурный дефицит – ключевая проблема нашей бюджетной системы»

Григорий Баженов: «Сильная конкуренция предприятий за трудовые ресурсы привела к росту издержек. В конечном счете инфляция в экономике стала ускоряться» Фото предоставлено Григорием Баженовым

«Жесткая ДКП выступает сегодня основным фактором, сдерживающим экономический рост»

— Григорий Александрович, давайте начнем с фундаментального вопроса — экономического роста. Пару лет назад ВВП вырос на 5,3 процента, а сейчас — меньше 1 процента. С чем это связано — с жесткой денежно-кредитной политикой (ДКП) ЦБ, СВО, которая перетянула экономическую активность в сферу оборонки, или это все несущественные факторы, а влияет что-то другое?

— Здесь работает целая совокупность факторов. Прежде всего важно понимать, что с 2022 по 2024 год включительно рост был преимущественно экстенсивным: в экономику вливался большой объем самых разных ресурсов. Это породило ряд серьезных структурных проблем.

На рынке труда возникла высокая напряженность, выразившаяся в стремительном росте номинальных и реальных заработных плат, которые по темпам существенно опережали рост производительности труда. Сильная конкуренция предприятий за трудовые ресурсы привела к росту издержек. В конечном счете инфляция в экономике стала ускоряться. Сама по себе инфляция, которая становится все больше и больше, превращается в менее контролируемую, ее волатильность растет.

В этой ситуации Центральный банк, чьим ключевым мандатом является ценовая стабильность, не мог не пойти по пути ужесточения денежно-кредитной политики. Безусловно, жесткая ДКП выступает сегодня основным фактором, сдерживающим экономический рост.

Однако задача Банка России как раз и состоит в том, чтобы привести в соответствие спрос (денежные возможности в экономике) и предложение (физические возможности по производству товаров и услуг). Спрос и предложение оказались разбалансированы. Регулятор стремится выровнять эту систему, а также сопоставить темпы роста реальных зарплат с динамикой производительности труда, то есть, проще говоря, обеспечить переход к интенсивной модели экономического роста.

— Чем плоха экстенсивная модель роста? Почему ее ввели, а сейчас отказываются?

— Масштабные санкции, уход множества иностранных компаний из России и разрыв торговых, технологических и производственных отношений со странами, которые ранее были для нас ключевыми экономическими партнерами, запустили процесс структурной трансформации российской экономики. В сжатые сроки необходимо было перестроить и логистические, и торговые, и производственные, и технологические цепочки, для чего требовались ресурсы. В таких ситуациях частному сектору помогает государственный, подключая стимулирующие меры налогово-бюджетной и монетарной политики и вводя регуляторные послабления. Без этого комплекса поддержки провал 2022 года был бы гораздо глубже, поэтому он был полностью оправдан.

Однако даже в таких условиях нужно уметь останавливаться вовремя. Вовремя не остановились, денежные возможности превысили физические, и мы получили ускорение инфляции и целый ряд структурных проблем в экономике. В частности, перегрелся рынок труда, безработица достигла исторических минимумов, конкуренция за дефицитные трудовые ресурсы обострилась. В таких условиях дальше можно расти или за счет повышения эффективности и производительности, или экстенсивно. Второй вариант чреват не только еще бо́льшим ускорением инфляции, но и углублением структурных диспропорций в экономике.

Отрасли, напрямую связанные с государственным спросом или вписанные в программы национальных проектов, включая импортозамещение, получают преимущество. Их уязвимость к ограничениям гораздо ниже, чем у прочих. Речь идет в немалой степени о видах деятельности, которые прямо или косвенно вписаны в ОПК, но в том числе и о фармпроизводстве, и об IT, и о гостиницах, почтовых и курьерских услугах. В итоге ресурсы концентрируются в подобных секторах и становятся все менее и менее доступны для других видов деятельности. Естественно, это порождает в экономике структурные и межотраслевые диспропорции. Для того чтобы это все было нивелировано, необходимо проводить жесткую денежно-кредитную политику. И Банк России действует так, как предписывает современная экономическая наука — по передовым учебникам. Но от этого страдают те самые темпы роста, которые мы наблюдали в 2023–2024 годах.

— А санкции, которых с того же 2022 года на нас было наложено беспрецедентное количество в мировой истории, не повлияли на потерю Россией темпов экономического роста? Может, в этом году начал работать накопительный эффект, как обещали наши недоброжелатели?

— Самые главные последствия случились уже в 2022 году. Понятное дело, что время от времени мы наблюдаем новые точечные шоки, когда вводится очередной пакет санкций, особенно если он институционально что-нибудь затрагивает. Например, помните, в 2024 году Мосбиржа лишилась возможности проводить долларовые торги? В итоге некогда единый и довольно эффективный валютный рынок стал распадаться на фрагменты, что привело к периодическим дисфункциям и вызывало повышенную волатильность валютного курса. Но к этому достаточно быстро сумели адаптироваться, валютный курс перестал скакать туда-обратно, и ситуация нормализовалась. В общем, самые жесткие последствия пришлись на 2022 год. Его удалось пережить за счет комбинации различных факторов. С одной стороны, помогли достаточно высокие нефтегазовые доходы, излишки которых можно было направлять напрямую на финансирование бюджетного дефицита. Тогда минфину пришлось отказаться от прежней бюджетной конструкции, но уже сейчас постепенно мы возвращаемся к бюджетному правилу.

С другой стороны, очень важную роль сыграли управленческие решения. В частности, высокая ставка, которую подняли в самом начале, когда пошел отток денежных средств из банковской системы, и этот подъем позволил банкам привлечь ликвидность обратно. Люди побежали размещать денежные средства на вклады и постепенно все успокоилось. Схожим образом повлияли и валютные ограничения, которые сначала были жесткими, но затем постепенно ослабли.

Важным управленческим решением было и разрешение параллельного импорта, значительную роль сыграла высокая адаптивность, запасливость и энергичность бизнеса. Парадоксально, но некоторые санкции в каком-то смысле смягчили удар от прочих, наиболее чувствительных. Так, российский капитал оказался заперт внутри страны, бегства капитала не произошло, а экономика получила дополнительный инвестиционный ресурс.

— Ставка в 14 процентов при инфляции в 6,3 процента оправдана? Если да, то чем, если нет, то почему не снижается?

— На мой взгляд, такая ставка оправдана. Можно, конечно, спорить о том, что она может быть не 14, а 13,5 процента, но диапазон ставок, который на сегодняшний день является приемлемым для экономики, все равно будет находиться именно в тех границах, которые мы наблюдаем в рамках сложившейся ситуации.

Почему это оправдано? Потому что да, безусловно, сама по себе инфляционная картина вызвана не только инфляцией спроса (то, на что непосредственно может влиять Центральный банк в рамках проведения денежно-кредитной политики), но и разного рода шоками предложения — санкции, индексация тарифов ЖКХ, удары по НПЗ, повышение НДС. Последнее — это порядка плюс 1 процентного пункта к годовой инфляции. Тем не менее, несмотря на то что именно с этими шоками Центральный банк при помощи денежно-кредитной политики справиться напрямую не может, это не повод опускать ставку очень быстро, на перспективу возникает ряд очень сложных проблем, решать которые будет еще сложнее, и спрос снова начнет разгоняться.

— Почему?

— Дело заключается не только в самом значении ставки процента, но и в том, какими темпами она снижается. Если она снижается очень высокими темпами, то у нас сразу же начинает повышаться кредитная активность. А это, по сути, есть не что иное, как инфляция спроса. Потребители и фирмы, видя быстрое снижение ставки, начинают ожидать ее дальнейшего все более низкого значения в ближайшем будущем, и, несмотря на то что сейчас она еще высока, вера в ускорение ее снижения приводит к более масштабному, чем этого требует стабилизация, кредитованию. Грубо говоря, потребители и фирмы считают, что вскоре смогут перекредитоваться по более низким ставкам. Так что здесь важны еще и ожидаемые темпы снижения ставки. И мы, конечно, смотрим не на 14 процентов, а на реальную ставку, когда из номинальной ставки процента вычитаем инфляцию. То есть при текущей годовой инфляции примерно в 6,5 процента реальная ставка составляет около 7,5 процента. Это на деле немало.

В России по-прежнему действуют жесткие денежно-кредитные условия, но повышать ставку на сегодняшний день нет необходимости.

Мы видим, что в отношении устойчивых компонентов инфляции, которые целиком и полностью находятся под управлением Центрального банка, картина вполне себе позитивная. Увеличение годовой инфляции сейчас связано, во-первых, с волатильными компонентами, например, ценами на некоторые продукты питания, зависящими как от сезона, так и от природных факторов. Во-вторых, с услугами, цены на которые регулируются, например, с индексацией тарифов ЖКХ. Наконец, с моторным топливом. И на эти компоненты влияние ставки лишь косвенное. При этом бюджетная политика остается мягкой, сохраняется бюджетный импульс — стимулирующее влияние госрасходов на экономическую активность. Способа поддержать макроэкономическую стабильность с меньшими издержками, кроме как ужесточить денежно-кредитные условия, попросту нет. Альтернатива — это широкий ценовой контроль, нормирование потребления и все более активное развертывание системы ручного управления.

Если отказаться от контроля инфляции, она начнет увеличиваться и вскоре станет двухзначной. В перспективе это будет чревато ухудшением общей обстановки.

— Но во многих странах же так и происходит, есть высокая инфляция, но наблюдается и стремительный рост экономики. Они сознательно идут на это, не боятся определенного роста инфляции. Не галопирующего и неконтролируемого, а высокого, но удобоваримого для экономики и населения. Почему мы этого так боимся?

— Если инфляция все время ускоряется, с течением времени это негативным образом начнет сказываться на инвестициях. Потому что ошибка прогноза становится слишком дорогой. Ну вот, условно, если у вас инфляция устойчивая, на уровне 4 процентов, и вы при осуществлении инвестиций ошиблись на 1 процентный пункт, а это 25-процентное отклонение от прогнозируемой, то это не очень чувствительная ошибка. Вы закладывали, что инфляция будет 4 процента, а она оказалась 5-процентной. В итоге ваш реальный доход составит, условно, не 4, а 3 процента. Это небольшие издержки ошибки прогноза. Если инфляция на порядок выше — 40 процентов, то же самое 25-процентное отклонение — это уже 10 процентных пунктов вверх и вниз. В этом случае издержки ошибки прогноза становятся очень велики.

На дистанции при таком подходе проглядывается крайне неблагоприятная перспектива. Банки при высокой инфляции начнут активно сокращать рублевое кредитование. Как и всем остальным, им сложнее рассчитать ставку, которая является приемлемой с точки зрения получения реальной доходности. Поэтому они начнут активнее предлагать и выдавать валютные кредиты. Какое-то время все это может даже работать, но любой валютный шок, например резкий обвал национальной валюты, вызовет полноценный кризис платежеспособности валютных заемщиков, а это уже негативно скажется на самой банковской системе. В пределе — масштабный финансовый кризис и разрушение национальной банковской системы.

Есть много исторических примеров, когда пытались поддерживать рост за счет низких ставок, и это ни к чему хорошему не приводило. Турция с 2018 года, Аргентина в эпоху Киршнеризма, Перу в эпоху президента Алана Гарсии, Чили при Альенде и, если угодно, Великобритания в начале 70-х, где на пике инфляция почти достигла 27 процентов, или США в эпоху стагфляции. Да, экстенсивный рост поначалу был во всех этих странах, но, во-первых, он довольно быстро сдувался, а во-вторых, структурно его здоровым не назовешь. При высокой и все ускоряющейся инфляции реальную доходность спрогнозировать на горизонте хотя бы года сложно. И куда тогда пойдут капиталы? В те сферы, где размер инвестиций невелик и где период между первоначальными вложениями и продажами наиболее короткий. Торговля, бытовые услуги, общепит. А если проект предполагает длительный инвестиционный цикл, условно, в 5, 7 или 10 лет, тогда он становится слишком рискованным. В результате экономика структурно деградирует и упрощается. Все это уже само по себе немалая проблема. Но еще бо́льшая проблема в том, что из такой ситуации крайне трудно выбраться. Дееспособные меры по стабилизации подобной экономики гораздо более масштабны и болезненны, а чтобы полностью излечиться от всех этих болезней, могут потребоваться многие годы. Помните разговоры про угрозу стагфляции в экономике России? Так вот, если бы Банк России проводил политику низких ставок вместо постепенного ужесточения со второй половины 2023-го, думаю, мы бы уже были в условиях именно стагфляции.

В общем, поэтому Центральный банк просто не может поступать иначе, учитывая, что его мандат — это ценовая и финансовая стабильность.

«Выявленные Банком России уязвимости как банковского сектора в целом, так и отдельных финансовых организаций конвертируются в требования банковского надзора. И если ЦБ видит, что в каких-то секторах есть явный перегрев, то он реагирует на это» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Структурный дефицит — ключевая проблема нашей бюджетной системы»

— Появилась информация, что банки, вопреки настоятельным рекомендациям ЦБ, наращивают кредитную активность. В частности, растет автокредитование. За январь – август 2026-го объем выданных кредитов на покупку автомобилей вырос на 30 процентов к аналогичному периоду прошлого года, до 1,24 триллиона рублей. Чем это вызвано и как вообще чувствует себя банковский сектор?

— Банковский сектор себя чувствует хорошо, поскольку система, которую выстраивали начиная с 2013 года, устойчива. Эта система спроектирована на базе передовых достижений экономической науки и лучших мировых практик.

Во-первых, с 2017 года Банк России проводит макропруденциальное стресс-тестирование, при помощи которого выявляются потенциальные системные риски в экономике. Речь идет о поиске и оценке вероятности возможного события, которое способно запустить эффект домино в экономической системе и привести к крайне негативным последствиям. Естественно, если такой риск будет обнаружен, а вероятность его реализации оценена достаточно высоко, чтобы предпринять регуляторные меры, они будут приняты. На основе этих же тестов анализируется необходимость введения макропруденциальных мер — инструментов, при помощи которых можно ограничить банки в том или ином виде кредитования, повысить строгость требований к заемщикам или сформировать резервы, способные покрыть потенциальные потери.

Во-вторых, стресс-тесты проводят и коммерческие банки, чтобы измерить уровень отдельных рисков, оценить собственную устойчивость, определить имеющиеся уязвимости к тем или иным событиям.

Выявленные Банком России уязвимости как банковского сектора в целом, так и отдельных финансовых организаций конвертируются в требования банковского надзора. И если ЦБ видит, что в каких-то секторах есть явный перегрев, то он реагирует на это.

Что происходит с автокредитами? На мой взгляд, здесь играют роль два фактора. Во-первых, наличие государственных программ льготного автокредитования. Такие программы предполагают субсидию на покупку нового автомобиля российской сборки при ограничении отклонения ставки по кредиту от ключевой ставки не более чем на 5 процентных пунктов. Во-вторых, вплоть до середины июля прошлого года значение ключевой ставки было 21 процент, в 2026-м она опустилась с 16 до 14 процентов. Очевидно, что даже при максимальном отклонении от ключевой ставки текущие условия по процентам на льготные кредиты гораздо более интересны. Кроме того, оживает и вторичный рынок, где ставки по автокредитам хоть и выше, чем на первичном рынке, но зато упали сильнее.

Рост на 30 процентов с начала года — это, конечно, немало, но стоит помнить о том, что это рост с низкой базы. 2025-й был тяжелым годом для авторынка, его постепенное восстановление началось только осенью.

Тем не менее такая активизация выдачи кредитов на покупку легковушек потенциально может снизить качество портфеля автокредитов у банков. Банк России видит здесь возможную проблему накопления займов с высоким уровнем риска. Поэтому регулятор еще в июле принял решение о снижении с 1 октября лимитов на выдачу банками рискованных автокредитов. В общем, я не вижу здесь каких-либо расхождений между рекомендациями ЦБ и действиями коммерческих банков. Одно с другим вполне сочетается.

— Новые «адские» санкции США против нашей страны приобрели силу закона. Чего от них ждать?

— Самые чувствительные ограничения были введены еще в 2022 году. На мой взгляд, способность российской экономики адаптироваться к новым санкциям только возросла: каждый новый пакет сказывается на ситуации в целом значительно слабее предыдущих.

Если говорить предметно, то новые пошлины на импорт российских товаров в США практически на нас не повлияют, поскольку двусторонний товарооборот и до этого был минимальным.

Разговоры о полномочиях вводить тарифы до 100 процентов против стран – покупателей российских энергоресурсов — это скорее инструмент переговорного давления, который может подействовать лишь на некоторых игроков. Мировая экономика сегодня стала крупнее и гораздо менее управляемой из единого центра. Безусловно, кого-то эти меры могут напугать, но вряд ли они серьезно затронут нефтегазовый сектор, у которого сейчас есть проблемы поважнее.

Что касается ограничений против теневого флота и поставщиков товаров двойного назначения, здесь возникает проблема администрирования. Объем введенных мер настолько велик, что контролировать их становится чрезвычайно сложно. Чем больше принимается подобных точечных санкций, тем труднее отслеживать их исполнение, особенно на фоне растущей адаптивности экономики и усиления регионального, блочного сотрудничества.

— Пойдет ли правительство на существенное повышение налогов, как это было в предыдущие два года, когда базовая ставка налога на прибыль была увеличена с 20 до 25 процентов, а базовая ставка НДС — с 20 до 22 процентов, в том числе из-за необходимости финансирования высоких федеральных расходов, из-за которых дефицит с 2022-го ежегодно составляет не менее 3 триллионов рублей, а в нынешнем году может превысить 6 триллионов рублей?

— Я пока не вижу для этого предпосылок. Вернее, ряд точечных изменений налоговой системы точно произойдет. Могут ввести какие-нибудь целевые платежи для стимулирования тех или иных отраслей и видов деятельности. Или вернуться к ряду предложений, которые озвучивались в той или иной степени раньше. Но мне кажется, что самые масштабные решения уже были приняты в прошлые годы и причины их вполне понятны. В вопросе дефицита важно смотреть не просто на абсолютные цифры — будь то 5, 6 или 7 триллионов рублей — и даже не только на его процент от ВВП, а на структуру и качество этого дефицита.

Анализируя государственные финансы, экономисты оценивают несколько ключевых показателей. Первый — это первичный дефицит бюджета, то есть дефицит без учета расходов на обслуживание государственного долга. Этот показатель демонстрирует, насколько страна способна покрывать свои текущие расходы за счет собственных доходов. Что касается долговых платежей, то здесь ситуация может выправиться по мере смягчения денежно-кредитной политики, снижения ставок по ОФЗ, а также за счет реструктуризации или переноса выплат.

Общий дефицит у нас составляет около 6 триллионов рублей (примерно 2 процента ВВП). Тем не менее это допустимый показатель, позволяющий экономике сохранять стабильность на долгосрочной дистанции, особенно с учетом объема госдолга. А государственный долг у России остается очень низким — менее 20 процентов ВВП. Если бы такой дефицит наблюдался при долге в 90–100 процентов ВВП, это было бы тревожным сигналом. Но при текущем уровне долговой нагрузки у страны есть достаточный запас прочности и долговые инструменты для привлечения финансирования.

Второй важный фактор — характер дефицита: циклический он или структурный. Циклический дефицит возникает автоматически во время рецессии или кризиса. В бюджете срабатывают встроенные автоматические стабилизаторы: при замедлении экономики падают налоговые поступления (от прибыли компаний, НДФЛ и так далее), но одновременно растут социальные расходы (например на пособия по безработице). В результате доходы падают, расходы растут и образуется циклический дефицит. Как только экономика переходит к росту, ситуация естественным образом выравнивается.

Структурный дефицит — ключевая проблема нашей бюджетной системы. Он сохраняется даже тогда, когда безработица находится на исторических минимумах, а в экономике идет высокая конкуренция за ресурсы.

Когда при минимальной безработице государственные расходы все равно вынужденно растут — в силу понятных причин, связанных в первую очередь с финансированием ВПК и социальными обязательствами государства, — сбалансировать систему удается только за счет повышения налогового бремени. Именно этим и был вызван раунд налоговых изменений 2024–2025 годов.

— То есть повышение налогов должно было способствовать нивелированию бюджетных диспропорций, вызванных дефицитом?

— Да, в противном случае просто не получится выйти на структурный баланс, а это ключевая задача министерства финансов. Сегодня минфин делает все возможное, чтобы вернуться к бюджетным правилам, действовавшим до 2022 года.

Однако далеко не все зависит от самого финансового ведомства. Постоянный рост расходов, необходимость авансирования производства вооружений и выполнение других элементов госзаказа существенно увеличивают бюджетную нагрузку. Поэтому дальнейшая ситуация напрямую зависит от того, будут ли вводиться новые налоговые изменения в перспективе. Не думаю, что о чем-то настолько же масштабном, как изменение прогрессии НДФЛ, объявят в этом году, но исключать такой сценарий нельзя. Многое будет определяться динамикой военных действий и решениями, которые принимаются за пределами кабинетов минфина.

В текущих условиях жесткой денежно-кредитной политики такие повышенные госрасходы и структурный дефицит пока не уводят экономику в рецессию или зону отрицательных темпов роста. Мы видим, что динамика остается положительной, пусть и ниже 1 процента, и за счет этого экономика держится на плаву. Тем не менее в долгосрочной перспективе подобное положение дел нельзя назвать здоровым.

«Дешевой рабочей силы в российской экономике больше не будет, а конкуренция за кадры останется высокой» Фото: © Алексей Сухоруков, РИА «Новости»

«Ряд фундаментальных трудностей с нами надолго»

— В 2026-м 95 процентов предпринимателей из опроса «Опоры России» посчитали, что ситуация в бизнесе ухудшилась по сравнению с прошлым годом, а более 75 процентов назвали ухудшение значительным. У нас, собственно, остается последний квартал года. На ваш взгляд, чего в этом квартале и в первой половине следующего года ждать бизнесу — ухудшения или как-то будет выравниваться ситуация?

— В текущих условиях давать точные прогнозы сложно. Длительная жесткая денежно-кредитная политика, продолжающиеся боевые действия и регулярные атаки на ключевую инфраструктуру — от НПЗ до логистических комплексов крупнейших цифровых платформ — формируют крайне непростую среду для бизнеса. В первую очередь это касается торговли и услуг, составляющих основу малого предпринимательства. В такой ситуации анализировать перспективы имеет смысл через призму сценариев.

Один из возможных сценариев предполагает постепенное снижение активности атак и усиление мер по защите объектов инфраструктуры. Сегодня в этой сфере наблюдается острый кризис, однако возведение защитных сооружений и снижение интенсивности ударов способны ослабить то прямое давление, которое сейчас испытывает бизнес.

Спад этой напряженности, стабилизация цен на топливо и сдерживание инфляционных факторов со стороны государства (включая динамику индексации тарифов) создадут предпосылки для последующего смягчения денежно-кредитной политики. Именно с выравниванием ДКП связаны ключевые надежды бизнеса.

Впрочем, стоит понимать, что ряд фундаментальных трудностей с нами надолго. Помимо санкций, острая фаза которых хоть и прошла, но они по-прежнему удерживают издержки на повышенном уровне, главный долгосрочный вызов — ситуация на рынке труда. Дешевой рабочей силы в российской экономике больше не будет, а конкуренция за кадры останется высокой.

Поскольку возможности экстенсивного роста исчерпаны, предприятиям придется сфокусироваться на инструментах повышения производительности труда. Когда производительность растет быстрее зарплат, это не сказывается на инфляции, а экономика при этом ускоряется.

Бизнес будет вынужден искать пути оптимизации, в том числе за счет обновления оборудования и технологий. Несмотря на санкции, здесь сохраняются каналы импорта техники через нейтральные государства и страны Восточной Азии. Огромную роль может сыграть и внедрение технологий искусственного интеллекта — если они окончательно утвердятся в статусе технологий широкого применения. Их масштабная интеграция способна существенно поднять производительность в самых разных секторах — особенно в сфере услуг, где с приростом производительности традиционно возникают наибольшие сложности.

— В сентябре противник усилил удары по российским НПЗ. В этой связи отраслевые эксперты считают, что в ближайшие недели проблема с обеспечением топливом в России обострится.

— На мой взгляд, к середине или концу октября ситуация, напротив, начнет идти на спад. Главная причина — естественное завершение сезона высокого спроса. На отечественном топливном рынке существует четкая цикличность: период повышенного потребления бензина и дизеля, как со стороны автомобилистов, так и корпоративного сектора, длится с конца марта по начало октября. С октября по март у нас, напротив, низкий сезон.

Таким образом, напряженность снизится сразу по нескольким причинам. С одной стороны, сыграет роль естественное падение спроса. С другой — усиление физической защиты НПЗ позволит минимизировать потенциальный урон даже при сохранении прежней интенсивности атак.

Кроме того, для острых ситуаций уже выработаны механизмы управления спросом: введение временных лимитов на отпуск топлива, разделение графиков заправки по четным и нечетным номерам автомобилей, а также использование налаженных каналов импорта. На ряде заправок спрос охлаждают более высокие цены.

Поэтому я рассчитываю, что с октября ситуация начнет стабилизироваться. Повторения волны напряженности на топливном рынке, на мой взгляд, стоит ожидать не раньше конца весны или ближе к следующему лету.

— Выступая на саммите БРИКС в Нью-Дели, президент Владимир Путин сказал, что в экономике запущены структурные изменения, которые сделали ее более сильной и устойчивой. Что это за изменения?

— Чтобы ответить на этот вопрос, стоит систематизировать ключевые структурные сдвиги, происходящие в российской экономике с 2022 года.

Во-первых, переориентация внешнеторговых потоков. Произошел масштабный сдвиг географии торговли с западных рынков на рынки стран БРИКС, Азии и Ближнего Востока. Это потребовало полной перестройки логистических цепочек: развития Восточного полигона, транспортного коридора Север – Юг, смены ключевых технологических и производственных партнеров и выстраивания новых маршрутов. Поменялась и структура перевозок. Исторически железнодорожная сеть была сконцентрирована преимущественно в европейской части страны, поэтому перенаправление экспорта и импорта на восток вызвало дефицит ж/д мощностей, который пока компенсируется автоперевозками. Однако на дистанции и по мере ввода новых мощностей железные дороги будут постепенно возвращать свои позиции.

Во-вторых, дедолларизация и институционализация трансграничных платежей. Этот процесс начался еще в 2013–2014 годах, но после 2022-го резко ускорился. Происходит масштабный переход на расчеты в национальных валютах и тех, которые недоступны для санкций. Вытесняются западные платежные институты и создаются альтернативные каналы международного межбанковского взаимодействия. Если в 2022–2024 годах система переживала шок, то к 2025–2026-м большинство узких мест удалось расшить. Российская платежная инфраструктура стала более автономной и перешла от точечных обходных схем к системным механизмам на национальном уровне.

В-третьих, трансформация совокупного спроса. Изменилась структура спроса со стороны домохозяйств, бизнеса, государства и внешнего сектора. Перераспределение национального дохода активно идет через бюджетные каналы: сохраняются высокие госрасходы на оборонный заказ, инфраструктуру и социальные трансферты. Это создает мощный импульс для расширения внутреннего производства, которое по ряду направлений продолжает расти даже в условиях жесткой денежно-кредитной политики.

Наконец, углубление импортозамещения. Недоступные промежуточные и капитальные товары замещаются отечественными или чаще зарубежными аналогами из других стран. Где-то происходит полноценное глубокое импортозамещение, где-то — поиск новых поставщиков или простой ребрендинг, когда взяли китайский товар, наклеили шильдик и выдали за большой успех российского обрабатывающего производства. В ряде случаев приходится переходить на технологические решения предыдущих поколений, однако сегодня это обеспечивает непрерывность производственных процессов. Хотя сам я отношусь к вопросам импортозамещения достаточно скептически, эти изменения стали важной частью текущей экономической реальности.

— И какова она с учетом этих изменений?

— Если речь идет о легкой, пищевой и алкогольной промышленности, производстве косметики или одежды, то здесь особых проблем с замещением импорта нет. В этих сегментах не требуется сверхсложных решений, чтобы сделать продукцию конкурентоспособной: все во многом упирается в маркетинг и позиционирование. Разумеется, часть сырья или компонентов придется импортировать — это естественная практика для любой экономики, но в целом ставка на локализацию в данной сфере вполне оправдана. Для ее развития нужен первичный импульс. Люди должны распробовать, начать предъявлять спрос на отечественную продукцию, а там и массовое производство вполне возможно.

Совсем иная ситуация складывается в сложных технологических производствах. Здесь на первый план выходят стимулы, жестко дисциплинирующие получателей государственной поддержки, как это происходило в странах Восточной Азии в период их экономических чудес. В частности, в Южной Корее.

Чтобы поддержка технологических секторов давала результат, необходимы следующие условия. Во-первых, конкуренция за субсидии. Льготы и преференции не должны выдаваться безусловно — просто за сам факт существования отечественного предприятия на рынке. Во-вторых, привязка к системе показателей и их сторонний мониторинг. Финансирование должно быть строго увязано с конкретными показателями: объемами выпуска, уровнем локализации и масштабами экспортных поставок. Экспортная ориентация важна, потому как, если компания смогла выйти на рынок другой страны, где ей пришлось соперничать со всеми мировыми игроками, значит, она точно имеет дальнейшие перспективы. Ну а если компания не выполняет заявленные целевые ориентиры, субсидии должны перераспределяться в пользу более эффективных участников рынка при строгом внешнем мониторинге регуляторов и финансирующих развитие организаций. То есть да, мы ограничиваем конкуренцию с иностранными игроками, но внутри страны выстраиваем конкурентную среду, где идет соревнование за субсидии и возможности расширения деятельности.

Только такой подход позволяет стимулировать реальное развитие высокотехнологичных отраслей. При этом важно осознавать, что одной лишь политической установки недостаточно, а на сам процесс уходят десятилетия. Тот же южнокорейский автопром вышел на мировой уровень лишь к концу 1990-х годов — после 30 лет целевой и последовательной промышленной политики.

В ряде критически важных технологических направлений вероятность даже не захватить глобальное лидерство, а хотя бы найти свою нишу не очень велика. Но здесь можно сформировать технологическую базу и закрыть собственные внутренние потребности.

— О чем идет речь, о каких направлениях?

— Например, о литографии. Создание собственных литографов — процесс сложный и длительный. Однако нам и не нужно выходить здесь и сейчас на технологический фронтир. Достаточно постепенно наращивать глубину отечественных разработок, чтобы покрывать 80–90 процентов внутренних потребностей для производства микроэлектроники. Мы привыкли думать масштабами «убийцы айфона», но все успешные страны догоняющего развития, сумевшие создать свою микроэлектронику, начинали не с айфонов, а условно, с калькуляторов.

Другой пример — авиастроение. Понятно, что ощутимых успехов здесь пока нет, но это критически важная история. Она определяет независимость сервисного обслуживания, обеспечивая устойчивость как внутренних, так и внешних авиаперевозок. А еще безопасность самих перелетов. Мировой авиарынок чрезвычайно концентрирован, и закрепиться на нем сложно. Но этого пока и не требуется. Достаточно в этом направлении закрыть вопросы экономической безопасности.

«У нас сложилась двухсекторная экономика»

— А в чем наша экономика стала сильнее?

— Прежде всего существенно повысилась микроэкономическая гибкость частного сектора. Именно рыночный характер российской экономики стал ключевым фактором ее устойчивости. При первых раундах санкций низовая инициатива бизнеса позволила оперативно выстроить новые цепочки поставок, наладить параллельный импорт, что помогло предотвратить дефицит как потребительских, так и промежуточных товаров. Этот предпринимательский опыт закрепился и будет воспроизводиться при возникновении похожих и других внешних шоков.

Второй важный фактор — рост институциональной прочности финансовой системы. Если, конечно, оставить за скобками фондовый рынок, который остается небольшим и волатильным, и говорить прежде всего о банковском секторе.

С одной стороны, выстоять помог задел прошлых лет: макропруденциальная политика Банка России, таргетирование инфляции, сохранение гибкого валютного курса и накопленные буферы капитала в банковском секторе. Все это предотвратило финансовый кризис и удержало управляемость системы. С другой стороны, столкнувшись с таким масштабным шоком, банковская система прошла серьезную закалку и в будущем сможет реагировать на подобные вызовы еще эффективнее.

Наконец, сформировался каркас автономной критической инфраструктуры. Речь идет о национальной системе платежных карт, системе передачи финансовых сообщений и суверенизации базовых банковских сервисов. Все эти решения кардинально снизили чувствительность внутреннего рынка к внешним отключениям, и в этом отношении экономика действительно стала явно сильнее.

«Полагаю, что постепенно экономика будет возвращаться к более жестким бюджетным рамкам, хотя вряд ли в полном объеме восстановится модель образца 2017 года» Фото: «БИЗНЕС Online»

— На том же форуме Путин сказал о переходе к «новому инвестиционному циклу». Что подразумевается под этими словами? Кто будет основной движущей силой этого цикла, как он будет проходить, в какие сроки и что мы должны получить от него на выходе?

— Говоря об инвестиционных процессах, важно понимать: в 2022–2024 годах их динамика была чрезвычайно высокой, поэтому нынешнее замедление необходимо рассматривать прежде всего через призму эффекта высокой базы.

В структуре ВВП по расходам, то есть потребительские, инвестиционные, госзакупки и чистый экспорт, доля инвестиций — как в основные фонды, так и в запасы — существенно выросла. Фактически за два года реальный рост инвестиций составил порядка 23,5 процента. Это колоссальный рывок. Сопоставимый рост до 2022-го потребовал 8 лет. Очевидно, что удерживать столь высокие темпы из года в год физически невозможно, поэтому текущее снижение объема новых вложений вполне закономерно.

При этом далеко не все осуществленные инвестиции оказались качественными — в ряде секторов наблюдался явный перегрев. Сейчас экономика проходит фазу расчистки: неэффективные вложения отсеиваются, сохраняются те проекты, которые наиболее точно отвечают текущим вызовам. Это, конечно, если мы берем гражданскую экономику.

Да, говорить об отсутствии проблем не приходится. В экономике сохраняется целый комплекс трудностей. Это и ограничения на стороне предложения, и дефицит кадров. Экономика столкнулась с исчерпанием свободных ресурсов и рекордно низкой безработицей, что порождает кадровый голод и сдерживает возможности расширения производства. Единственный путь преодолеть этот барьер — рост производительности.

Но тут новая проблема — технологические барьеры. Для роста производительности необходим доступ к передовым мировым технологиям и высокотехнологичному оборудованию. Из-за существующих ограничений в некоторых отраслях происходит вынужденное технологическое упрощение процессов. В долгосрочной перспективе это создает риск сдерживания снижения потенциалов роста.

Вспомним и про рост транзакционных издержек. Несмотря на в целом успешную адаптацию внешнеторговых и платежных цепочек, риски вторичных санкций, усложнение логистики и проблемы с трансграничными расчетами никуда полностью не исчезли. Все это работает как своего рода санкционный налог, удорожающий импорт и снижающий возможности экспорта.

И конечно, межотраслевые диспропорции.

— В чем они заключаются?

— У нас сложилась двухсекторная экономика. С одной стороны, есть сектора, напрямую связанные с гособоронзаказом и государственными программами. При этом перекос исключительно в сторону ВПК часто преувеличивают: многие госпрограммы не связаны с оборонно-промышленным комплексом. Это могут быть долгосрочные инфраструктурные, региональные или федеральные проекты, направленные или на развитие перспективных территорий, или те, что направлены на повышение экономической самодостаточности. Яркий пример — сферы, связанные с развитием внутреннего туризма: создание специальных туристических зон, строительство отелей, аэропортов и сопутствующей инфраструктуры. Сектора, опирающиеся на такую поддержку, действительно растут опережающими темпами.

С другой стороны, целый ряд рыночных гражданских отраслей по-прежнему испытывает серьезное давление из-за высокой стоимости кредитных ресурсов. В результате возникает межотраслевой перекос, который со временем придется преодолевать.

Разумеется, здесь нельзя говорить о диспропорциях советского типа, когда разрастание ВПК происходило на фоне полного застоя в гражданском секторе. В нашей экономике продолжают действовать ценовые механизмы и гибкий рынок труда, позволяющий перераспределять ресурсы. Тем не менее из-за разницы в финансовых и регуляторных условиях для предприятий разных секторов эта диспропорция сформировалась и пока сохраняется. Впрочем, я не считаю ее глубоко критической или непреодолимой в долгосрочной перспективе.

— На днях на экономическом форуме мэр Москвы Сергей Собянин сделал два очень любопытных заявления. Во-первых, он говорит о том, что нам не надо морозить деньги во всяких фондах национального благосостояния, а пускать их в дело. И во-вторых, он сказал о том, что надо дать больше свободы региональщикам, губернаторам, органам власти на местах, чтобы деньги от налоговых сборов, которые собираются в регионах, по большей части оставались там на внутреннее развитие. Каково ваше мнение на этот счет?

— Вопрос регионального развития действительно крайне важен и тянется еще с советских времен. В стране относительно мало регионов-локомотивов и слишком много территорий без очевидных точек роста, где перспективы пока туманны.

Один из способов решения этой проблемы — формирование крупных агломераций (порядка 9–10 центров по всей России), вокруг которых постепенно начинает оживать экономическая активность. Например, развитая транспортная связь Москвы с близлежащими областями стимулирует развитие смежных территорий: растет тот же внутренний туризм, когда жители столицы могут за полтора часа доехать до того же Владимира. Это приводит к притоку денег в региональную экономику, открытию кафе, ресторанов, развитию сферы услуг и транспортной инфраструктуры. Возникает процесс взаимного развития.

Что касается средств фонда национального благосостояния, то здесь важный сдвиг уже произошел. За последние годы структура ФНБ существенно изменилась: его неликвидная, то есть инвестиционная, часть, направляемая в инфраструктурные и экономические проекты, сильно выросла по отношению к ликвидной. Так что заявление о необходимости пускать деньги в дело, по сути, описывает уже сложившуюся реальность.

Вместе с тем ликвидная часть ФНБ никуда не денется. Российская бюджетная конструкция весьма продуманна концептуально. В том числе и временная приостановка бюджетного правила в 2022 году позволила изыскать внутренние ресурсы для решения масштабных инвестиционных и государственных задач.

Полагаю, что постепенно экономика будет возвращаться к более жестким бюджетным рамкам, хотя вряд ли в полном объеме восстановится модель образца 2017 года. Тем не менее ее ключевые элементы необходимо сохранить. Нефтегазовые доходы остаются важнейшей и при этом весьма волатильной частью бюджета. Напрямую управлять ими получается неэффективно. И эту функцию выполняет именно бюджетное правило.

Без подобного механизма невозможно полноценное долгосрочное планирование — ни в части государственных инфраструктурных проектов, ни для стабильного выполнения социальных обязательств. Знаете, экономисты очень любят долгое время. Заглядывая в будущее, очевидно, что многим элементам текущей экономической системы потребуется более глубокая трансформация, например, той же пенсионной системе. Впрочем, при всей любви к долгому времени это и правда вопрос весьма отдаленной перспективы. А нам здесь и сейчас еще многое предстоит сделать.