У Тухватуллина всегда есть собственное видение процессов, происходящих в культурной сфере, в национальной проблематике, его экспертное мнение ценят первые лица республики
Судьба народного артиста
Биография одного из самых известных современных татарских актеров Рамиля Тухватуллина не похожа на жизнь реки со спокойным течением. Напротив, карьера заслуженного артиста РФ и народного артиста РТ изобилует крутыми поворотами и зигзагами.
Когда-то Тухватуллин был главной молодой звездой в театре им. Камала времен Марселя Салимжанова, играл Булата в «Зәңгәр шәл» и Альфреда в «Казан егетләре». После смерти Салимжанова актер почувствовал всю зависимость своей профессии от обстоятельств, вектор развития родного театра изменился, Тухватуллин и вовсе в какой-то момент ушел работать в кабмин РТ, а в интервью «БИЗНЕС Online» 2017 года признавался, что был близок к должности министра культуры республики. С тех пор, как только возникает какая-то менеджерская вакансия в соответствующей сфере в Татарстане, его имя неизбежно возникает среди претендентов.
А еще к нынешнему моменту наш герой успел снять 6 фильмов как режиссер, включая недавний фильм-открытие фестиваля «Алтын Минбар» — картину «Учитель» о ранних годах Шигабутдина Марджани.
Тухватуллин Рамиль Чингизович — актер ТГАТ им. Камала, заслуженный артист РФ, народный артист РТ.
Дата рождения: 2 октября 1966 года.
Место рождения: пгт. Аксубаево Татарской АССР.
Образование: Казанское театральное училище (1987), Казанский государственный университет (1999).
1986–2007 — артист Татарского государственного академического театра им. Камала.
2007–2010 — начальник отдела культуры и развития языков народов Республики Татарстан аппарата кабинета министров РТ.
2008–2010 — заведующий кафедрой кино- и видеотворчества Казанского государственного института культуры.
С 2005 года — генеральный продюсер студии «Рамай», президент фонда «Татарстан Синема», кинорежиссер.
2015–2017 — артист Казанского академического русского большого драматического театра им. Качалова.
С 2017 года — артист Татарского государственного академического театра им. Камала.
2019–2024 — депутат Государственного совета РТ VI созыва.
Режиссер 6 художественных фильмов, включая картины «Зулейха» (2005) и «Учитель» (2026).
Но актерская профессия для Тухватуллина оставалась приоритетом. Транзитом через Качаловский театр он еще в конце прошлого десятилетия вернулся в ТГАТ им. Камала. Вернулся, чтобы спустя годы и почти накануне своего 60-летия получить роль мечты в спектакле «Әлдермештән Әлмәндәр», вернувшемся на татарскую сцену.
Одновременно народный артист РТ остается трибуном, набравшимся опыта в Госсовете Татарстана. У Тухватуллина всегда есть собственное видение процессов, происходящих в культурной сфере, национальной проблематике, его экспертное мнение ценят первые лица республики.
Из интервью «БИЗНЕС Online» вы узнаете:
- чем Альмандар похож на Данко, а Альфред из «Казан егетләре» — на Печорина;
- какой совет наш герой дал бы Айдару Заббарову;
- что за главные проблемы стоят сегодня перед татарским театром;
- будет ли прокат у фильма «Учитель»;
- о чем Тухватуллин хочет сказать со сцены на юбилейном вечере.
Рамиль Тухватуллин: «Два десятилетия я наблюдал за тем, как трансформируется театр. И, по моему мнению, один большой пласт татарского народа перестал ходить в театр»
«Там был философ еврейского народа, здесь — философ татарского народа»
— Рамиль Чингизович, с каким настроением подходите к круглой дате, как оцениваете свою нынешнюю профессиональную форму?
— Я хорошо подошел к своему юбилею. Все-таки снял фильм «Учитель», большое полотно о Шигабутдине Марджани. Конечно, этот фильм не 100 долларов, чтобы всем нравиться, но я прекрасно понимаю, что мы имя Марджани вводим в мир кино. И это прекрасно. Марджани — это не только исламский мир, это еще и татарский мир, и очень важно показать, что богословы такого масштаба выросли именно из татарской среды.
Ну и вторая важная история — моя роль, Альмандар в спектакле «Әлдермештән Әлмәндәр» («Старик из деревни Альдермеш»). Мы играем много — до 7 раз в месяц, а это очень энергозатратный спектакль. Именно в Альмандаре я нашел все, что мне нужно. И вы же знаете мою предысторию: я в Качаловском театре играл Тевье-молочника (в спектакле «Скрипач на крыше» — прим. ред.). Там был философ еврейского народа, здесь — философ татарского народа. Но есть какое-то пересечение.
«Әлдермештән Әлмәндәр» — это большое событие для Камаловского театра, я так считаю, по крайней мере. И вижу это по реакции народа. Потому что, ладно, мы показали в Казани, но съездили в Нижнекамск, в Альметьевск 2 раза. Люди из Казани приезжают туда посмотреть, потому что билеты здесь не могут найти. Народ настолько ждал вот этой теплоты, солнца, которым так надо согреться.
На самом деле времена сейчас не совсем легкие, да? И Камаловский театр всегда был отдушиной для татарского народа. Два десятилетия я наблюдал за тем, как трансформируется театр. И, по моему мнению, один большой пласт татарского народа перестал ходить в театр — пласт интеллигенции: он перестал находить какие-то ответы на вопросы или даже не находил вопросы, которые должны ставиться в театре. Театр стал другим, конечно, он не должен стоять на месте, но он стал чуть-чуть чужим. Понимаете? Я не понаслышке знаю: мне как депутату писали такое в обращениях.
«Именно в Альмандаре я нашел все, что мне нужно»
— Но почему? Ведь здесь по-прежнему говорят со сцены на татарском.
— Вот удивительная вещь. Можно говорить на татарском языке, но татарская речь может звучать не совсем аутентично — татарскость теряется. Я очень за этим слежу уже не одно десятилетие, после Марселя Салимжанова, после моего ухода из театра в кабмин (в 2007–2010 годах Тухватуллин был начальником отдела культуры и развития языков народов РТ аппарата кабинета министров РТ — прим. ред.).
Но татарский язык очень специфичен, и это моң. Иногда мы рассуждаем, что такое моң, вроде и перевода нет, но есть компоненты. Татарский язык тоже моң, это наше. Но правильный татарский язык не тот, который сейчас упрощен донельзя. Мы превратили его в бытовой, а он на самом деле такой нәфис — красивый, художественный. Язык искусства, культуры, высокого стиля. А он все упрощается и упрощается, какие-то слова уходят в архаизмы. Если почитать Амирхана Еники, Гумара Баширова, Мухаммета Магдеева, Аяза Гилязова — это же целая языковая планета, которая уходит, к сожалению.
— То есть возвращение Альмандара на сцену в чем-то возвращает нам и эту культуру?
— Я одному удивился: ну Альмандар и Альмандар, какая-то такая грустная комедия и так далее. Но там заложены смыслы огромные, сакральные. Это символ, который необходим татарскому народу, это, по сути, Данко, но в другой интерпретации. Он ведет свой народ, отдает сердце, видит, показывает путь. Говорит: «Не расслабляйтесь. Не бойтесь, не умирайте! Боритесь всегда! Когда нам было легко?»
И тот прекрасный монолог, который звучал по-другому, когда играл Шаукат-абый [Биктемиров], где идет речь о военном положении, войне, людях, которые разжигают войны в мире. Это вечная тема.
«Ильгиз Зайниев прекрасно срежиссировал, он никому не мешал, особенно мне. Он просто наблюдал, где-то штрихи подправлял»
«Наш спектакль меняется с каждым показом»
— А вас не смущало, что Ильгиз Зайниев решил сделать именно ремейк знаменитого спектакля Марселя Салимжанова, а не новый спектакль по пьесе Туфана Миннуллина? Ведь от сравнений с Биктемировым новому исполнителю главной роли было не уйти.
— Мы сыграли уже 22 спектакля, естественно, сравнивали и будут сравнивать с Биктемировым, и те же зрители высокого ранга, большие начальники, говорили мне, что боялись, ждали. И я боялся в том числе, и Ильгиз наверняка боялся переборщить или, например, сделать так, чтобы было какое-то отторжение. И в день премьеры зритель сначала просто молчал. Молчат и просто смотрят, что я делаю, и там такая пауза очень тяжелая для меня была. А потом на следующий день мне позвонил один большой начальник: «Мы поняли — появился новый Альмандар! Альмандар этого поколения».
— Спектакль с Биктемировым есть в интернете в хорошем качестве, даже с русскими субтитрами, то есть доступен разной аудитории. И есть та самая возможность сравнить. Кажется, что Биктемиров здесь — это такое «животное сцены», очень естественный в своих проявлениях, а ваш Альмандар скорее действует от ума. Не согласны?
— Шаукат-абый действительно мог просто сидеть и рассказывать. Были сцены, когда он просто долго-долго ходил молча, и все равно люди на это смотрели. Но сначала прошли годы, это не когда он в 45 лет играл, а когда уже в 70. А это что значит? Что он нашел, он же тоже не знал, что это будет гениальный спектакль. Никто не знал. Но в итоге получилось, что именно это нужно и сегодня. Текст одинаков, декорации похожи, но тот же Эмиль Талипов нашел другой образ Ажаля (Смерти), хотя кто-то воспринимает его, кто-то нет.
Ильгиз Зайниев прекрасно срежиссировал, он никому не мешал, особенно мне. Он просто наблюдал, где-то штрихи подправлял. Все-таки в любом случае у него какая-то сверхзадача режиссерская есть. Но я актерски воспринимал текст. Особенно то актуальное, что человечество идет в бездну, даже не идет, а бежит.
И также чуть отличается понимание разных сцен — например, встреча с его давним другом Евстигнеем. Когда я смотрел старый спектакль вживую, много раз, эта сцена мне казалась такой не совсем теплой. Все зависит, конечно, от актерского восприятия. Когда Евстигнея играл Хидаят Султанов, там немножко по-другому было выстроено. Здесь я все-таки опять пытался, чтобы состоялся глубокий разговор с Евстигнеем. В конце жизни ты можешь посмотреть в глаза человеку напрямую, не отворачиваясь, не стыдясь этого.
— А тот самый образ Талипова-Ажаля — это тоже плод совместного труда?
— Совместная, конечно, вместе с Ильгизом, и Эмиль — ищущий актер, очень талантливый. Были разные варианты решения образа Смерти, был вариант сделать его таким фантомным, чтобы было понятно, что он с другой планеты. Еще предлагали сделать Талипову длинные и белые волосы. Но режиссер понимал, что слишком рисковать нельзя. Могли не принять спектакль, он бы не состоялся. А так нам сказали: «Вы оставили от прошлого и добавили очень много нового». Это было как бальзам на душу.
И наш спектакль меняется с каждым показом, причем в лучшую сторону, с пониманием, без суеты. Приходит понимание именно философских размышлений. Все эти монологи о вечности, эсхатологии, загробном мире. Поэтому здесь, я думаю, все было вовремя.
И мне, конечно, очень повезло, к моему юбилею это вообще огромный подарок, Ильгизу Зайниеву огромное спасибо. Я знаю его с тех пор, когда он еще пришел в театр совсем молодым. Я очень хотел, чтобы он учился в Москве, но Ильгиз решил вернуться. Он прекрасно чувствует настроения народа, он сейчас самый востребованный татарский драматург. Лишь бы это чувство не превратилось в конъюнктуру.
— Роль Альмандара для вас — возвращение в высшую актерскую лигу? Или вы из нее никогда не выпадали?
— Это все очень относительно. Кто определяет эту лигу? Салимжанов определял свою. Определяет тот человек, который дает значимые роли, режиссер, поэтому и говорят, что профессия актерская настолько зависимая. Ты можешь быть суперзвездой, а потом тебя предадут забвению, просто не давая роли.
«У нас на линии 1 километр 200 метров работают два татарских театра»
— В последнее время в связи с постановкой в театре имени Тинчурина вспоминали и другую вашу роль: вы ведь были когда-то Альфредом в «Казан егетләре» у Фарида Бикчантаева. В чем секрет этого, в общем, не самого интеллектуального спектакля?
— Тогда в 90-е это было ноу-хау. Альфред — такой узнаваемый главный герой, парень неклассического образа, такой, скажем, уличный немножко. Тут, значит, от него и амбре, тут они и с девочками, и коммерсант он в душе. Появился новый Печорин, в кавычках, конечно, но герой своего времени. Его же боготворили, у меня много поклонниц тогда было, а еще Азат Хусаинов с прекрасными песнями, а мы любим песенный жанр.
Руководитель театра им. Тинчурина Айдар Заббаров работает, как я понимаю, в двух направлениях, серьезные постановки чередует с кассовыми хитами. Удивительная вещь, конечно, происходит, об этом надо говорить, у нас на линии 1 километр 200 метров работают два татарских театра. Это невиданное вообще, такое только на Бродвее можно встретить, наверное, где 42 театра. А народ-то у нас один ходит. Есть, конечно, скажем, те, кто любит только Камаловский театр, есть те, кто любит только Тинчуринский. Но сколько процентов ходит от нашего народа в театр? 3–5, не знаю, но точно не 10. Это удивительно, какая идет конкуренция. Кстати, мне на ухо шепнули, если бы мы не поставили Альмандара, то поставил бы Айдар.
— Многие сегодня называют именно Айдара Заббарова лидером татарской театральной режиссуры.
— Школа у него колоссальная. Из того, что видел у Заббарова, лучшее — по Гаязу Исхаки «Ул әле өйләнмәгән иде» («Не был женат») в Альметьевском театре. Актеры просто шикарные, и все это было так вкусно по-режиссерски. Я тоже надеюсь на него и всегда ему желаю успеха.
— Можете дать какой-то совет молодому лидеру татарского театра?
— Не знаю, примет он его или не примет, — не распыляться, сильно не распыляться. Художник должен иногда держать паузу. Он может немножко даже быть в чем-то аскетом. Потому что, когда тебя слишком много везде и причем очень разнопланово, это философия энтропии, то есть выброс энергии безвозвратный. Цель-то какая? Почему такая спешка, я не могу понять. Это ведь дорога в никуда. Понятно, что он востребован, сейчас он номер один и так далее. Но это не должно превращаться в погоню за мамоном. Так что с самыми добрыми пожеланиями — не спеши!
«Помните, такое было выражение — «искусственный дефицит»?
— В целом, по-вашему, какие времена сегодня переживает татарский театр? Квартирный вопрос вроде бы полностью решен, все театры имеют отличные здания.
— Да, окончательно, по Зощенко, мы его точно решили…
— С другой стороны, говорят, что нет практически своей драматургии.
— Я, конечно, слежу за тенденциями. Тенденция, мне кажется, не совсем радужная. Если начинать с драматургов, то ситуация даже ближе к плачевной. Если мы действительно не будем стучать в набат…
— Вы по-прежнему хотите отправлять молодых татарских драматургов в Литературный институт имени Горького?
— Была такая идея, она и сейчас остается. Мы даже с Маратом Готовичем Ахметовым (главой языковой комиссии при раисе РТ, Тухватуллин является ее членом — прим. ред.) подсчитывали, это не так дорого стоит. Но глава союза писателей Татарстана Ркаил Зайдулла мне сказал, что даже желающих нет. Но пасовать нельзя, надо продолжать искать. Потому что, например, за более чем 20 лет конкурс «Новая татарская пьеса» не дал результата, а денег достаточно много туда ушло. Да, появились от природы талантливые Ильгиз Зайниев, Зульфат Хаким, Рустем Галиуллин, а дальше? Профессиональных драматургов нет, как и профессиональных театральных критиков. Вот такая тенденция. Она просто сама по себе будет усугубляться. Проза нас не выручит, понимаете? Это другой жанр.
— Но и татарских режиссеров, по сути, нет.
— И режиссеров нет, помните такое было выражение «искусственный дефицит». Мне кажется, это рукотворная вещь. Это монополизм чистой воды, когда нет конкуренции, одна рука и так далее. Я всегда привожу пример: Марсель Салимжанов — великий мастер своего дела. Около него были Празат Исанбет, Дамир Сиразиев, Фарид Бикчантаев… У каждого свой почерк, и еще при этом он раз в год приглашал постановщиков из других городов. Он ничего зазорного в этом не видел, и спектакли были разные. Празат — это отдельная история, Сиразиев — это буря и натиск.
Сейчас у нас в Камаловском театре труппа кардинально обновилась, уже под 80 человек в ней. Как с ней справляться? Даже если Фарид Рафкатович будет постоянно работать, у нас режиссеров реально не хватает. Как это все будет, я вообще не понимаю.
«На самом деле работать над фильмом было непросто. Это ведь копродукция с Узбекистаном, а та сторона выступала против любой критики порядков, которые были тогда в их стране»
«Марджани — реально гений»
— Давайте тогда о кино. Ваша история с фильмом о Шигабутдине Марджани не закончится с премьерой «Учителя» на фестивале «Алтын минбар»?
— Я мечтаю о продолжении работы. Нужен сиквел, как Марджани стал имамом-хатыбом, вошел в науку. Но, мне кажется, сразу начинать с этого было бы неправильным, поэтому первая часть «Учителя» посвящена его становлению.
Марджани реально являлся суфием, накшбандистом, поэтому его 70 лет от нас скрывали, раз он был муллой. Почему Каюма Насыри не скрывали? Потому что он не мулла, а преподавал в духовной семинарии татарский язык. Но Марджани — реально гений. Он оставил после себя гениальное наследие для татарского народа, для всего исламского мира, которое и сегодня актуально. Вот сейчас 10-томник будут академический выпускать.
На самом деле работать над фильмом было непросто. Это ведь копродукция с Узбекистаном, а та сторона выступала против любой критики порядков, которые были тогда в их стране. А у Марджани случались такие скандалы в Самарканде и в Бухаре, в Бухаре он вообще влез в политику. Британцы эмиссаров прислали, турки — своих, Российская империя — своих. И он влез в эту тройку…
Жизнь Марджани, конечно, была очень разнообразной. У него складывались сложные отношения с нашими предпринимателями. А я очень хотел бы поднять Апанаевых, Юнусовых, они же реально содержали на свои деньги мечети, медресе. Они у нас забвению преданы, но надо их реанимировать, это очень важно для меня.
Марджани ездил с братом в хадж. Они уезжают, и потом он гостит неделю в Стамбуле у самого султана. Тот его не отпускает, Марджани книги привез ему, и эти книги сохранены, представляете? У нас ничего нет, а у них есть, библиотека сохранена, пять книг.
— Русский дубляж, конечно, не самый лучший вариант, честно говоря, для фестивального показа. Лучше бы сделали субтитры.
— Мы были ограничены. Заказчик — министерство культуры России — разрешило выпустить фильм только на русском языке. Кроме того, все-таки надо понимать, что наш фильм скорее продюсерский.
Но мы хотим еще премьеру на татарском сделать, сейчас готовимся к ней. Надеемся показать нашему начальству, посмотрим, что дальше будет.
— Удача фильма — Булат Гатауллин в главной роли, актер и режиссер театра имени Кариева. Он говорил, что вместе с вами работал полгода над образом.
— Мы с ним много работали. Он вдумчивый такой, и камера его любит.
— Вы верите, что у «Учителя» реально будет прокат в арабских странах, о чем говорила продюсер Миляуша Айтуганова?
— Я верю, хотя, например, в самом Узбекистане практически дистрибьюторство исчезло. Но, когда мы переведем на арабский язык, думаю, прокат пойдет. Именно там пойдет, и в Японии пойдет, как ни странно. Сейчас узбеки, кстати, с Индией начали работать, там огромный рынок, сотни миллионов потенциальных зрителей. Здесь примерно такая история. Но Йемен, Катар — они все заинтересованы в этом фильме.
— А прокат в России?
— В России — не знаю. Тоже, наверное, можно попробовать. Но это же не моя ипостась, я не продюсер фильма.
«Самое главное, слово «качество» — это меня всегда волнует, и в театре также. Пусть будет в два года один хороший фильм — лучше так, чем разбрасываться»
«Учитель» — это была моя 6-я картина, очень надеюсь, что не последняя»
— А как ваше желание сделать кино о Марджани появилось?
— В 2018 году к 200-летию Марджани издали его книгу «Мустафадель-ахбар фи ахвали Казан ва Булгар» и другие произведения, я стал их запоем читать. 15 томов Галимджана Ибрагимова прочитал, мне было все интересно, «Асар» Ризаэтдина Фахретдина. Меня затянуло. Всевышний мне подарил такую возможность.
И вот я посмел даже добавить суфийские диалоги какие-то в фильм. Посмотрим дальше, но «Учитель» — неглупое кино. Да, фильм не идеальный, но это красивая история, она как кружева.
— А вообще будет когда-нибудь татарское кино?
— Мне не нравится постановка вопроса: будет ли оно. Есть фильмы, набралось уже много у нас фильмов. Самое главное, слово «качество» — это меня всегда волнует, и в театре также. Пусть будет в два года один хороший фильм — лучше так, чем разбрасываться. Денег же мало очень.
— Где же брать средства?
— Да, это слишком дорогое удовольствие, если ты реально хочешь добротное кино. Но приезжает же Бондарчук в Казань, как-то умудряется получить поддержку, гостит и уезжает такой счастливый.
«Учитель» — это была моя 6-я картина, очень надеюсь, что не последняя. Это уже как бы такая моя миссионерская деятельность. Потому что мы должны оставить потомкам именно визуально память о наших гениях. Много у нас их: Хади Атласи, Садри Максуди, Юсуф Акчура.
— Вы ведь хотите себя попробовать и в театральной режиссуре.
— Да, на самом деле хочу попробовать. Это, конечно, нелегкий труд, понятно, что это совершенно не кино, но кино сложнее технически. У меня сейчас есть материал, мы в работе с одним драматургом.
— Хотите ставить на русском или на татарском?
— У меня и на русском, и на татарском есть идеи спектаклей. Вот сейчас мне нашли одну пьесу Наки Исанбета, как бы по секрету, она не ставилась никогда. Хочется в Камаловском, конечно, поставить. Почему нет? Но сначала надо набить руку. Русский театр? Почему бы не попробовать в Казанском ТЮЗе.
Повторю, я сейчас в поиске драматургического материала, потому что всякую просто чушь не хочу ставить. Конечно, это не будет что-то исторически масштабное. Я хочу вот такое: комедия положения, мелодраматический какой-то жанр, но такой теплый, добрый, песенный.
«Самое удачливое смысловое достижение татарского народа — национальный театр»
— Как вы будете отмечать свой юбилей?
— В театре спектаклем «Әлдермештән Әлмәндәр» 3 октября будет поздравление, но не длинное, я не хочу утомлять зрителей, все-таки спектакль три часа практически идет. Я в гриме буду, в образе Альмандара. Ничего не готовлю, что сказать, но понимаю, что должен говорить. И мне это важно, чтобы обратиться и быть услышанным. Чтобы не просто слушали, а слышали. Я 40 лет работаю в театре и очень переживаю за его будущее.
— 60 лет — это уже время для подведения каких-то итогов или еще рано?
— Это мой первый юбилей на сцене, 10 лет назад я не работал в театре, и очень счастлив нынешней возможности. Подводить итоги можно. И нужно, я считаю, потому что в любом случае надо определить: ты правильной дорогой идешь, товарищ? Или неправильной. У меня судьба сложилась так, что я и в исполнительной власти проработал, и в представительной власти. Конечно, сформировался, скажем, такой неоднозначный образ для кого-то. Но я не могу равнодушно смотреть на негативные тенденции в той же театральной жизни. Я на это очень рефлексирую и стараюсь высказывать свои мысли.
Я аналитик, да, самокритичен и критичен, и у меня критическое мышление развито достаточно, чтобы не петь дифирамбы просто так в угоду чему-либо. Поэтому я не люблю ничего наносного, фальшивого. Я не люблю, когда желаемое за действительное выдают. Есть такое мощное слово «ихлас» — искренность.
И это особое место занимает в академическом театре, реальной институции. Основная линия, генеральная должна оставаться, мы должны идти и к прогрессу. Но, соответственно, вторая часть дороги — не забывать свои корни. Вот этот тандем прогресса и корней, я думаю, даст правильный результат. Театр — это народное достояние. Самое удачное смысловое достижение татарского народа — национальный театр. Если так проанализировать всю историю, все остальное отпадает, а театр — это реально тот организм, который не дает нам умереть. Вот я даже скажу со сцены хорошую мысль — это институт смыслов для нас.
«Я не люблю ничего наносного, фальшивого. Я не люблю, когда желаемое за действительное выдают. Есть такое мощное слово «ихлас» — искренность»
— Что вы скажете человеку, который захочет вас пожурить за то, что Тухватуллин столько лет отдал работе чиновником, депутатом, может, стоило все это время оставаться с искусством?
— На самом деле, все в руках Всевышнего, весь сценарий моей жизни расписан уже до того, как это все произошло. Это должно было случиться. Я не верю в случайности. Я верю в запланированную импровизацию. Так я это вижу, как в джазе, да? На самом деле Шаукат-абый тоже был депутатом РСФСР, вы знаете об этом?
Я еще раз повторю, у меня очень активная гражданская позиция, особенно в вопросах культуры. Поэтому везде, в кабинете министров, в Госсовете РТ, старался быть полезным. Именно полезным не начальству, а полезным людям, деятелям культуры.
Но в конце я бы еще раз хотел сказать о родном театре. Хотелось бы, чтобы Камаловский академический театр имел официальный статус национального достояния. Мы должны поднять его на этот уровень. Когда, например, в список ЮНЕСКО попадает здание, то за ним очень трепетно следят.
— То есть вы имеете в виду какой-то официальный юридический статус?
— Да, национальное достояние — это официальный статус. Татарский театр за 120 лет доказал свою состоятельность. Почему он такой обсуждаемый? Это потому, что он часть нашей души. Поэтому я говорю, что он должен обрести статус национального достояния, мы же имеем право: это республика делает, для этого не нужны никакие согласования. Камаловский театр — национальное достояние татарского народа, так и есть по факту.
Комментарии 8
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.