«Татары, которые не знают родного языка»: почему они интересуют Тимура Кулова?

Тимур Кулов — заметная фигура в российском театральном мире Фото: Андрей Титов

Челнинец из питерского ТЮЗа

39-летний уроженец Набережных Челнов Тимур Кулов сегодня заметная фигура в российском театральном мире. В 2024 году его спектакль «Приключения Рустэма» в театре им. Кариева получил спецприз «Золотой маски», тогда же он стал работать в питерском ТЮЗе им. Брянцева, а теперь уже бывший ректор ГИТИСа, известный критик Григорий Заславский называл Кулова одним из лучших режиссеров страны.

Завтра на площадке MOÑ состоится премьера спектакля «Уроки татарского / Кызыклы шәкерт», созданного при поддержке комиссии по языкам при раисе РТ. Кулов собрал для него интересную компанию артистов из татарских театров Казани, а в аннотации к постановке указано, что это спектакль по культовому роману Магины Бумагиной «Подвал моей культуры», впрочем, о таком произведении никто не слышал. Зато авторы обещают полный юмора и самоиронии разговор о своих национальных корнях и поисках самоидентификации.

Из интервью Кулова «БИЗНЕС Online» вы узнаете:

— почему, чтобы разобраться с нынешним состоянием национальной культуры, нужно подумать о татарах через 50 лет;

— на каком языке Шурале разговаривают со сцены в Санкт-Петербурге;

— хочет ли Кулов возглавить какой-то театр;

— почему многие именитые режиссеры родились и выросли в Набережных Челнах;

— какой подарок его педагога по Казанскому театральному училищу Юноны Каревой всегда с нашим героем.

«Площадка MOÑ никогда не идет простым путем: есть готовая пьеса, давайте мы ее будем ставить. Нет, здесь всегда идет исследование» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Мы со многих точек зрения не татары, конечно, если не знаем языка»

— Тимур, вы выпускаете в Казани на площадке MOÑ спектакль с интригующим названием «Уроки татарского / Кызыклы шәкерт». Поскольку известно, что это будет сделано в жанре фарса с элементами мистификации, сразу возникает вопрос: нет ли здесь потенциала скандальности? Ко всему, что связано с родным языком, в Татарстане принято относиться очень серьезно.

— Я не думаю, что здесь есть элемент скандальности. Здесь есть элемент самоиронии, и это очень важно. И команда у нас подобралась соответствующая, чтобы порассуждать о себе по-доброму, с юмором. Нет задачи никого шокировать, травмировать или дать под дых. Для нас это продолжение познания себя, но сквозь призму самоиронии.

— Но познание в том числе через свою национальную принадлежность.

— Конечно, вопрос изучения самоидентичности присутствует. Через вопрос познания своей идентичности мы, так скажем, докопались до того, что, в сущности, все герои нашей истории ищут некий свой дом. Это история о поиске дома, но в таких странных предлагаемых обстоятельствах. На самом деле в нашей истории очень острые предлагаемые обстоятельства. И в них по-разному раскрываются персонажи.

— Для вас это и личная история? Вы выросли в Набережных Челнах, наверное, самом нетатарском городе Татарстана, потом учились в Москве, работаете в Питере.

— Площадка MOÑ никогда не идет простым путем: есть готовая пьеса, давайте мы ее будем ставить. Нет, здесь всегда идет исследование. Вообще любая работа режиссера, я думаю, не может не быть связана с твоим личным. Зачем браться за материал, если ты не понял, где сам в этой истории находишься?

Сам задел этой истории во мне зрел давно, еще лет пять назад. Но, видимо, созрела критическая масса, появились время, автор, коллектив, площадка, которая необходима для этого, условно, эксперимента. Вряд ли это можно было поставить в репертуарном театре.

— Почему?

— В репертуарном театре есть определенные каноны работы. Эскизы, готовая пьеса. Здесь все происходит с другой стороны, параллельно, так, как не надо делать. (Смеется.) Мы каждый раз открываем какие-то новые смыслы, переписываем часто историю, саму пьесу. То есть она видоизменяется, потому что мы понимаем: здесь мы неправы, здесь мы неправдивы, здесь это не про нас. Это немножко от лукавого, это мы все навыдумывали, насмотрелись где-то. Давайте ближе к себе.

— А что за задел этой истории пришел к вам пять лет назад?

— В какой-то момент для меня образовалась такая целая нация внутри татарской нации, а именно татары, которые не знают своего родного языка.

Мы в глобальном мире идентифицируемся как татары, но мы со многих точек зрения не татары, конечно, если не знаем языка. Мы часто отдалены от культуры и так далее. И мне понравился этот вопрос, который вставал все более остро, потому что растут мои дети.

Эта история еще связана и с тем, что, даже говоря о национальной культуре сегодняшней, если ты думаешь о себе, то надо размышлять о татарах через 50 лет. Только тогда худо-бедно ты можешь приблизиться к себе настоящему. Если размышлять о прошлом, ты будешь прошлым. А мы на самом деле пытаемся размышлять о нашем будущем. Что с нами будет, с нашим языком, культурой в будущем, даже недалеком.

Уже через два-три поколения картина совершенно изменится. Не думаю, что в лучшую сторону. Но я сейчас не говорю, что этот спектакль про то, что ох, очередной раз мы говорим о том, что язык исчезает. Мы уже много лет об этом говорим. Нет, это все-таки вопрос ближе к тебе: кто ты, какова твоя почва под ногами? Потому что вопрос самоидентификации возникает у человека в любом случае в какой-то период его жизни. Особенно если он находится подальше от родной земли. Потому что крепкая почва под ногами необходима человеку, чтобы его сложнее было сломать. Что ты за дерево и какие твои корни?

И чем они глубже, эти корни, тем дерево сложнее вырвать из земли. И вот главный герой нашей истории не знает этих корней. И творит без них.

«Предложил актрисам Буинского театра сделать такую вещь, чтобы они узнали про своих бабушек и прабабушек интересные истории об их жизни за целый век. По сути, это было 8 монологов. И это был очень личностный спектакль» (на фото: спектакль «Шобага» («Жребий») Фото: https://www.culture.ru/events/1280206/spektakl-zhrebii-shobaga

«История про последнюю семью Шурале на Земле, больше не осталось»

— Этот спектакль не попытка оправдать тех татар, которые плохо знают родной язык и культуру? Я, например, тоже из таких. Может, после ваших «Уроков татарского» буду проще к этому относиться?

— Мы на самом деле сейчас в процессе, вот я сейчас сам в процессе. Это действительно спектакль-исследование для меня. Потому что я не пытаюсь себя оправдать и не пытаюсь себя гнобить за это. То есть надо спокойно относиться к происходящему, потому что это реальность. Она так образовалась, уже не первый год, не в первом поколении.

Вряд ли мы ответим на все вопросы в этом спектакле. Как это всегда бывает, плохо, когда есть готовый ответ. Когда мы даем чистый рецепт зрителю, у него не остается люфта или коридора, чтобы самому принять какие-то решения и понять, что для него важно. Но то, что мы точно сформулируем вопросы, — это 100 процентов.

— Каким было ваше первое обращение как режиссера к татарскому театру?

— Это было в 2020 году, спектакль «Шобага» («Жребий») в жанре вербатим в Буинском театре. Я сочинил спектакль на похоронах своей бабушки, она была самой старшей из родственников, которых я знал. И сочинил историю именно в ту ночь.

Предложил актрисам Буинского театра сделать такую вещь, чтобы они узнали про своих бабушек и прабабушек интересные истории об их жизни за целый век. По сути, это было 8 монологов. И это был очень личностный спектакль.

Он был построен на том, что была последняя ночь с покойником. Бабушки сидели, рассказывали свою жизнь, вспоминали, как они играли в одном оркестре с той, которая ушла. А в финале мы понимали, что на самом деле они ее не провожают, а встречают — это все уже души. Она просто последней умерла из всех. Был очень теплый спектакль, ламповый. Сейчас он, к сожалению, уже не идет.

— Одно дело — татарский театр, а другое — когда в питерском ТЮЗе имени Брянцева появляется ваш спектакль «Шурале. История одной семьи». Как администрация и зрители восприняли саму идею такой работы? Или это все же не татарский спектакль?

— Я вообще не делю спектакли на татарские и нетатарские, скорее на живые и неживые. И с «Шурале» тут довольно сложно, это не про одну какую-то национальную культуру. На самом деле это история про последнюю семью Шурале на Земле, больше не осталось. А в финале мы выясняем (люблю я финалы), что они-то остались, а вот людей уже нет. Их исследовали люди, которые сами себя изжили, пока их исследовали. Они так и не поняли про Шурале, почему они так гармонично существуют между собой без драк, без ссор, без войн. Шурале — созидатели. Человек этот секрет распознать не смог. И на этом строится история.

А татарский — нетатарский… В нашем спектакле Шурале говорят на своем особом языке.

— Но Шурале — это наш татарский бренд.

— Да, но он принадлежит огромному количеству народов России. Тюркскому миру, марийцам…

Что касается реакции администрации театра, то есть доверие ко мне. И была такая попытка выйти из контекста общей какой-то петербургской репертуарности. Это очень важно. И я делал семейный спектакль. Ну он, конечно, не детский, я сейчас понимаю это. Я бы даже сказал, это взрослый спектакль, который я затеял как «6 плюс».

«Он [ТЮЗ имени Брянцева] вообще много закрывает позиций. Три сцены: большая, малая, новая. Идет все — от классики до авангарда» Фото: © Алексей Даничев, РИА «Новости»

«Петербург — такой очень умышленный город»

— Вы сегодня штатный режиссер ТЮЗа имени Брянцева. Какое место этот театр сегодня занимает в культурной жизни Петербурга?

— Это первый в мире ТЮЗ. Александр Брянцев когда-то придумал концепцию театра детской радости. И сам закладывал прекрасное здание на Пионерской площади, хотя не дожил до строительства. А потом туда пришел Зиновий Корогодский, который прославил театр. И конечно, ТЮЗ имени Брянцева — это театр, на котором выросло не одно поколение петербуржцев.

Петербург — такой очень умышленный город…

— Умышленный?

— Его умыслили, замыслили сделать. Умышленно, да. Это хорошие слова. Сами построили. Правда, кто-то не может жить в Петербурге, говорит о том, что слишком все вокруг гениально, чувствуешь себя маленьким. А кто-то говорит, что Петербург тебя питает. Вот я, наверное, принадлежу ко второй группе: мне кажется, я стукаюсь об любое здание в городе — и мне хочется поставить спектакль, потому что сразу возникает какая-то история.

Один из моих последних спектаклей «Красавица», о знаменитой бегемотихе, как раз такой. Мы пошли с семьей в зоопарк.

— Фильм ведь был об этом? О бегемотихе, которую спасали во время блокады?

— Да, но фильм вышел позже нашего спектакля.

И вот я узнал об этой истории в зоопарке. Спрашиваю: «А где кино посмотреть?» Нет кино. И спектакля не было. А мне как раз надо было что-то предложить поставить в ТЮЗе к юбилею Победы, а не хотелось ставить очередные «А зори здесь тихие». И я предложил такую историю в тылу, ленинградскую, которую местные жители неплохо знают.

Дальше появилась простая концепция. Два артиста, одна актриса — смотрительница, другая — бегемот, в образе, как ребенок. И смотрительница играет с ней в игру. Получился семейный, очень ленинградский спектакль.

— Но ТЮЗ имени Брянцева — это не только детский репертуар. Я видел здесь на малой сцене экспериментальные работы Дмитрия Волкострелова, Елизаветы Бондарь.

— Он вообще много закрывает позиций. Три сцены: большая, малая, новая. Идет все — от классики до авангарда. А еще замечательное здание в прекрасном месте. Я обожаю эту локацию.

«Когда мне говорят, что это серый, унылый, депрессивный город, я вообще никак не могу понять, почему так думают. У меня нет такого ощущения» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Театр, которым я руковожу, будет лучшим, конечно»

— Вас лично устраивает нынешний личный статус в театральном мире?

— Я статусами не рассматриваю свою жизнь. Мне нравится, что я делаю, где я делаю, в данном отрезке своей жизни, времени. Но сложно загадывать вперед.

— В интервью вы как-то признавались, что вам очень нравится жить в Санкт-Петербурге.

— Мне очень нравится познавать этот город. Он прекрасный. Ну любой город имеет свои сложности. Но когда мне говорят, что это серый, унылый, депрессивный город, я вообще никак не могу понять, почему так думают. У меня нет такого ощущения.

— А когда вы приезжаете работать в Татарстан, то приезжаете домой или в гости как петербуржец?

— Я же брежневский. Я родился в городе Брежневе.

— Я к тому, что не так много известных театральных режиссеров с татарстанскими корнями, хочется, чтобы они все творили в республике. Вообще, вы рассматриваете гипотетически вариант с тем, чтобы стать главным режиссером какого-то театра?

— Рассматриваю, это возможно. Я не загадываю конкретно, но такой поворот событий рассматриваю в своей жизни, безусловно.

— Есть уже понимание того, каким должен быть театр, которым вы руководите?

— Гипотетически, теоретически, да. Театр, которым я руковожу, будет лучшим, конечно. (Смеется.)

Должны быть концепт и большая работа. Но прежде всего стратегия. Не должно быть понятия «сезона», должно быть сознание «пятилеток». Нужно понимать, каким ты видишь театр через 5–7 лет. И максимально стараться следовать. Да, конечно, тебя будет сбивать жизнь в зону такой турбулентности, в которой мы сейчас находимся. Но план должен быть.

«В чем уникальность сцены вообще? Театр, мне кажется, просто может замедлить время или ускорить его. Но у меня почему-то получается динамичная какая-то история» Фото: Андрей Титов

«Я не люблю, когда очень долго»

— Спектакль «Приключения Рустэма» по Аделю Кутую в Татарском ТЮЗе имени Кариева, получивший «Золотую маску», стал важным в вашей карьере. Ожидали такого результата от работы в достаточно скромном театре?

— Вообще я заметил: чем больше отдаешь, тем больше получаешь. И чем больше лично вкладываешься. Я о вложении душевных сил, каких-то внутренних резервов своих.

— Как появился этот спектакль?

— Сам материал предложила тогдашний директор Луиза Янсуар. Это была давняя идея, она предлагала на протяжении двух сезонов, может, и до меня кому-то предлагали. Потому что материал не совсем театральный и было сложно понять, как его решать вообще. Но когда я понял, как решать, я взялся за эту работу. Я осознал, что это история от начала до конца пропитана любовью матери к сыну. Это история про маму. Про невидимую маму, которая была воздухом для всех.

Когда я понял, что эта история про нее, все стало на места. Играют этот спектакль блистательные актеры — Альбина Гайзуллина и Булат Гатауллин, и дай бог, чтобы он еще шел и шел, потому что я понимаю, что у любого спектакля есть определенный срок. И в этом и радость нашей профессии, и такая тоска.

Ты понимаешь, это наша профессия. Тебя нет, через год имени твоего нет, и вообще тебя как будто не было. И актера театрального как будто и не было. Ну вспомнят там, улочку назовут, может быть, если очень хороший спектакль поставил или очень хорошо сыграл. Но все равно это как песок, театральный песок. Спектакль был только для тех, кто был в зале. Он уйдет вместе с последним человеком, который был в зале.

— Заметил, что в ваших спектаклях много экспрессии, эмоции бьют через край. Так было в «Лютом» Акмолинской русской драмы, который привозили в Казань, в «Каиновой печати» в Пскове, да и в «Моих университетах» Казанского ТЮЗа пробивалось. Это такой фирменный режиссерский почерк?

— Во-первых, все идет от тебя лично. Я и быстро говорю, и не люблю, когда очень долго. Ну грубо говоря, если ставишь четырехчасовой спектакль, это должно быть очень большое, я считаю, моральное право в наше время у театра на то, чтобы отнимать у зрителя столько времени.

Все проходит через мою психофизику, а у меня какие-то свои внутренние скорости, видимо. И длинная пауза на сцене — на это тоже должно быть большое осмысленное право у актеров, находящихся на сцене, чтобы ее совершить. Эта пауза должна быть сверхправдой.

Но иногда на сцене надо замедлять время. В чем уникальность сцены вообще? Театр, мне кажется, просто может замедлить время или ускорить его. Но у меня почему-то получается динамичная какая-то история. Может, с возрастом придет что-то другое. Пока у меня такое мироощущение. Хотя есть моменты в спектаклях, когда я стараюсь замедлить, осознать что-то, потом натянуть тетиву и выстрелить.

— Набережные Челны не самый театральный город. Как так получилось, что здесь выросли Никита Кобелев, Айдар Заббаров, Тимур Кулов?

— Этот город сформировал характер. Он особенный, обособленный немножко. Он же тоже умышленный, они с Питером похожи в этом плане.

«Прошло 20 лет, и эти четки всегда со мной»

— В Казанском театральном училище вы учились у Юноны Каревой и Вадима Кешнера, легендарного дуэта педагогов. В чем их уникальность?

— Я думаю, что объяснить одним словом невозможно, но основное — это человеческий подход к ученику и немножко, сказал бы, даже родительский. Родительско-дружеский. Мы были друзьями все, хотя у нас разница — 50 лет. Но одним словом, повторяю, не объяснишь, это какая-то магия.

Я помню свою условно первую режиссерскую работу в училище, это был «Лекарь поневоле» Мольера. Мы всем курсом сочиняли спектакль, но я был ответственным, как бы постановщиком. После той постановки меня уже переклинило в сторону режиссуры.

— Вы вспоминаете своих казанских педагогов?

— У меня есть четки, которые подарила Юнона Ильинична. Это было на выпускном, она заморочилась, купила, подарила и сказала такую вещь: «Ты же будешь режиссером. Поэтому я тебе дарю эти четки, каждый уважающий себя режиссер должен волноваться в свои четки». Прошло 20 лет, и эти четки всегда со мной. Я волнуюсь в них до сих пор всегда, каждую премьеру.