Сергей Максимов: «Не знаю, с крылышками он или без, но ангел-хранитель у каждого точно есть»

Сергей Максимов: «Взять любую картину — это жизненный багаж художника, его насмотренность и начитанность, пропущенные через фильтр внутренних качеств. Насколько человек глубже и разнообразнее, настолько произведение значимее»

«Ну как так, Сереж, у тебя получается? Они же безобразные по пропорциям, но какие-то обаятельные»

— Сергей, какое место занимает выставка «Условное обозначение» в галерее «БИЗОN» на вашем творческом пути как художника?

— Я выставлялся в совместных проектах с казанскими наивистами (художники, которые создают произведения в стиле наивного искусства, — прим. ред.) к 100-летию со дня смерти Нико Пиросмани (грузинский художник-самоучка, один из крупнейших мастеров примитивизма и наивного искусства — прим. ред.) и 110-летию Анри Руссо (французский художник-наивист — прим. ред.). Персональной выставки у меня пока не было, и не сказать, что сильно тяготею к этому. Но, конечно, выставочную практику проводить нужно. Я не тщеславен, хотя совсем не быть тщеславным тоже невозможно (улыбается). Рано или поздно я приду к этому, просто пока работы не сложились в единый проект.

С работами, которые выставлены в «БИЗОNе», я участвовал в ряде арт-галерей. Изначально не думал, что они зайдут, вешал с осторожностью и очень удивился, когда многие останавливались и говорили: «Да у вас философия! Есть о чем подумать».

У каждого направления есть собственные почитатели. Взять музыку: рэп любит в основном молодежь, роком увлекаются люди 30–40 лет, а вот диско не имеет границ. Я называю это «эффектом Пушкина» (потому что Пушкина знает и уважает каждый — от мала до велика), когда что-либо охватывает почти всех. Вот и мне удалось нащупать благодатную почву для творчества, и я подумал: «Да, я попал в эффект Пушкина!»

— Ваша новая техника — деревянные фигурки на зеленых «холстах», напоминающих школьную доску, — выглядит очень необычно. Как родилась эта идея?

— Все берется из насмотренности. Я люблю наблюдать за людьми и слушать всякие философские передачи. Но мои формы рождаются даже не напрямую от того, что я увидел. На выставке подходят девушки и спрашивают: «Это вы меня изобразили?» Я говорю: «Не кокетничайте. Я закладываю гораздо больше, чем вы видите в зеркале».

Когда я работал над проектом, ко мне в мастерскую зашел художник Виктор Тимофеев и сказал: «Ну как так, Сереж, у тебя получается? Они же безобразные по пропорциям, но какие-то обаятельные. Ты гипертрофируешь фигуру, таких не бывает, а ты делаешь их обаятельными». Почему обаятельными? Потому что в них есть пластика, гибкость и доброта, никакой «отрицаловки». Первая работа в этом стиле была «Любит не любит», где мальчик гадает на ромашке. Я сначала подумал: «Какая-то смешная фигурка», а потом понял, что она именно то, посредством чего я могу достучаться до людей!

— Рубенсовскими формами не вдохновлялись?

— Нет. Будучи маленьким мальчиком, я копировал карандашом картину Рубенса «Союз Земли и Воды». Отец, ветеран Великой Отечественной войны, посмотрел и сказал: «На пять». Для меня это было событием! Он никогда карандаша в руках не держал и вдруг сказал такое. Помню, отец брал книги из библиотеки, закуривал и читал вечерами. Дым в три слоя, я лежу на полу в деревенском доме и смотрю на крашеный потолок, на сучки, и в них я видел образы того, что он читает. Детская романтика.

— Можно ли назвать ваших персонажей антропоморфными ангелами или это все же обычные люди?

— Я живу в поселке Сухая Река, и у нас до сих пор дети на Пасху ходят по домам славить Христа. В этом году мы покрасили 120 яиц, раздавали детям, и их все равно не хватило, так как детей было гораздо больше. Когда я рано утром открываю калитку, всегда говорю супруге: «К нам сегодня снова будут приходить ангелы». Дети — это ангелы. Хотя, по сути, мы не знаем, кто такие ангелы и есть ли они вообще. Но ангел-хранитель у каждого точно есть. Не знаю, с крылышками он или без и где живет, но он есть. Мой незримо появляется, когда мне становится очень плохо, и сразу заказы появляются, личные дела налаживаются, настроение хорошее. Я всегда думаю: почему он не приходит каждый день, а только когда гайки закручены до предела? Но, видимо, он лучше знает.

— Фигура в вашей работе «Опора» похожа на Атланта, который держит на плечах небесный свод, а еще на выставке мы можем увидеть «Сизифа» — все это отсылки к древнегреческой мифологии. Есть ли у вас любимый миф?

— Я с детства любил древнегреческую культуру, взахлеб прочел мифы в пятом классе. И, понятно, «прикурил» от Древней Греции в новом проекте (смеется). Из любимых героев — Одиссей. Из богов — Аполлон, покровитель искусств и предводитель муз, я много рисовал его в детстве. Бога войны Ареса никогда не любил, больше тяготел к Дионису и Гермесу — легким, воздушным. Афродита — красавица из пены! Я и сейчас не прочь, конечно, изобразить мифы, но так откровенно уходить в искусство, которое уже было, не для меня. Каждый, мне кажется, должен привнести что-то свое, даже вдохновляясь чем-то.

Люблю пользоваться фразой «В искусстве было все, кроме тебя». Мощно и просто. Художница Лена Острая приезжала в мою мастерскую в Казань, а потом прислала из Санкт-Петербурга фотографию скульптур с такими же формами. Я подумал: «А зачем мне это шлют? Я нигде этого не воровал, стесняться нечего». Но осадочек остался. А когда я услышал эту фразу, стало понятно, что невозможно повторить что-то, даже если это что-то выходит очень похожим, потому что каждые закладывает в работы собственные смыслы. Ну, а уж насколько этим мы продвинем вперед мировое искусство, время покажет.

— На вернисаже вы рассказывали об одной из ваших любимых работ в этом проекте — «Перерождение». Фигура, подошедшая к черте жизни, — вы сами, а в сюжете отображен момент, когда человек оказывается перед выбором, когда надо сделать всего один шаг, но переступить грань невероятно тяжело, поскольку ничто уже не будет по-старому. Интересно, прочувствовали ли это зрители?

— Зрители часто говорят прямо противоположное. Мой грех — много говорю и не всегда, когда нужно. У меня спрашивают, о чем картина. Начинаю объяснять — люди внимательно слушают и уходят, не услышав того, чего хотели. Как-то подошла женщина, говорит: «Мне работа понравилась. О чем вы думали, когда ее делали?» Я спрашиваю: «А вы о чем думаете?» Она: «О тяжелой женской судьбе…» Пришлось ответить: «Вы даже представить себе не можете, вы прямо прочитали мои мысли». И она купила.

Никому не нужно то, что художник себе надумал. Многие люди хотят, чтобы у них дома была их история, а не история художника. Если бы они понимали, что в каждой картине — весь художник, они бы, наверное, не покупали. Альфрид Шаймарданов рассказывал, что предлагал одной девушке написать ее портрет, а она ответила: «Что ты там напишешь? Ты себя напишешь. Мне твой портрет не нужен. Знаю я вас, художников». Откуда она это узнала?

Взять любую картину — это жизненный багаж художника, его насмотренность и начитанность, пропущенные через фильтр внутренних качеств. А если у тебя еще и совесть есть, которой сейчас мало кто может похвастаться, произведение будет на 100 процентов твоим. Насколько человек глубже и разнообразнее, настолько произведение значимее.

«Когда я решил стать фотографом, в моей среде «отрицалово» было полное»

— Прежде чем открыть себя как художник, вы 20 лет занимались фотографией, а к этому виду искусства вообще пришли, будучи предпринимателем. Расскажите подробнее о своем пути.

— Я пришел в фотографию довольно поздно, в 35 лет. Мы как-то беседовали с одной девушкой, речь зашла про фотографов, и я говорю: «А их нет в Казани». Она говорит: «Ну как нет? Есть». Я говорю: «Да нет! Я же не знаю ни одного! Вот съезжу в Москву, выучусь и открою на улице Баумана студию. Приглашу всеми правдами и неправдами Фарида Мухаметшина на съемку, напечатаю его фотографию метр на метр и повешу прямо в окно в целях рекламы. И будут выстраиваться очереди ко мне на фотосъемку с утра до вечера». Почему Фарид Хайруллович мне лучшей моделью показался, не знаю, но понесло меня знатно. А если уж колышек вбит, я обязательно своего добьюсь. И тут уже ангел-хранитель мне помог. Любил я почитывать всякие фотожурналы. После того разговора открываю страницу журнала «Потребитель», а там на всю страницу объявление: «Московская школа фотографии при НИКФИ объявляет набор на курс начальной подготовки фотографов». Сам ангел мне страницу перевернул. Так все и завертелось.

К концу курса я понял, что постичь фотографию стопроцентно невозможно. Как в любой науке и творчестве: чем больше ты знаешь, тем меньше ты знаешь. Преподаватель Сергей Васильевич Одиноков меня поддерживал, после выпуска предложил: «Привози карточки, будем разбирать, секретов у меня нет».

— Не пропала мотивация после того, как вы поняли, что учиться придется всю жизнь?

— У меня был мощнейший слом. После окончания курсов приехал пообщаться с Сергеем Васильевичем. Выхожу на станции, смотрю на часы, а идти рано, занятия в школе еще не закончились. Решил подождать в метро, электрички посчитать. И вдруг как нахлынуло… Что у меня было до фотографии? Бизнес, друзья, семья — все в порядке. Все понимают, все любят, душа компании. А тут… Жена не понимает, откуда взялся фотограф в 35 лет, и друзья сразу сказали: «Сергей, куда тебя тащит, куда тебя прет? Ты же нормальный парень, а там одни наркоманы и люди нетрадиционной ориентации». Кстати, я ни одного гомосексуалиста-фотографа в Казани не встречал. Наркоманы — один-два бывало.

В общем, в моей среде «отрицалово» было полное. Дома не понимают, друзья уже не общаются с былым жаром, бизнес стал угасать, потому что я мощно полетел в творческую фотографию. Купил однокомнатную квартиру, сделал из нее студию, всякое оборудование тоже недешево стоит.

И я сижу на лавочке такой сироткой, дождь моросит, и думаю я: «Нет, не пойду туда. Нет смысла никакого, никто меня не понимает». Стали электрички прибывать, подлетают, и — вжух — передо мной дверь открывается. Айда, мол, садись — и домой, хорош. Я еще тогда понял, что лишь переступлю порог электрички — и все, фотография моя закончится. И мне так грустно, ведь я горел этим, летал, у меня весь мир — фотография! Тогда я встал и через силу пошел в школу. Помню, поделился тревогами с Сергеем Васильевичем, а он помолчал и философски сказал мне: «Знаешь что, Сергей? Я тебя попрошу: не ссорься ни с кем. Попробуй провести полгода в таком режиме и посмотришь, что произойдет. И ты увидишь, кто тебе друзья, а кто нет. Тогда и сделаешь выводы».

Прошло полгода: жена понимает, довольная, радуется. Друзья начали говорить: «Серег, а мы, знаешь, как сейчас спортивный журнал смотрим? Мы раньше смотрели, и ничего — ну фотографии и фотографии. А сейчас мы говорим: да Серега бы снял гораздо лучше!» Терпеливо начали относиться к моим вечным разговорам о фотографии, интересоваться, просить фотографировать. И никакая прослойка моей жизни не отскочила. И так ровно 20 лет.

— А Мухаметшина в итоге сфотографировали?

— Нет! Но меня рекомендовали в Госсовет РТ, когда у них увольнялся фотограф. На собеседовании мне говорят: «У нас не самая высокая зарплата, а требования высокие. Расскажите о себе». Я рассказываю: «У меня своя фотостудия, снимаю портреты, студийные и семейные съемки, выхожу на свадьбы, юбилеи». На меня так грустно посмотрели и сказали: «Сергей, вы знаете, наверное, мы вам не подойдем…»

Я много кого фотографировал как из татарстанских первых лиц, так и из медийных. Помню, как-то был внештатным фотографом «СТС. Казань» и снимал рекламу с Дмитрием Нагиевым. Он потом расписался на фотографиях словами: «Сергей, ты мастер!» и сказал мне, что у него никогда таких фотографий не было.

— Сложно было сочетать бизнес и фотографию?

— Был момент, когда фотография захватила всю мою жизнь и расположилась на чаше весов: и бизнес не развивается, и в фотографии никакого движения. Надо что-то выбирать. У меня уже было много знакомых фотографов (да, тогда я уже понял, что не один такой в Казани), и Галина Лукоянова сказала: «Сереж, да брось ты весь свой бизнес. С голоду не умрешь. Мы будем тебе шабашки подкидывать, выйдешь на свадьбы — это прибыльное дело. Все хорошо будет».

И я расстаюсь с бизнесом! Помню, иду печатать фотографии, май, солнце светит. Я останавливаюсь, и меня такое счастье переполняет! Не надо никуда в командировку ни за какими запчастями ехать, о зарплате продавцов думать, за аренду платить, никому улыбаться (а в этой сфере уже был порядок лиц, которым я вообще уже не хотел улыбаться). Завишу только от себя. «Вот сейчас пойду, — подумал я, — сяду на берегу Казанки и буду целый день там сидеть. А фотографии завтра распечатаю, ничего не случится. И буду совершенно счастлив и спокоен».

— И просидели весь день у Казанки?

— Да нет, три минуты понаслаждался этим ощущением и пошел печатать фотографии (смеется). Но волну счастья поймал. Спустя 20 лет все закончилось. Однажды проснулся уже не фотографом.

— Почему так? Надоело?

— Не знаю, так бывает. В начале 2000-х, когда я еще был увлечен, искал станок для контактной фотопечати, мне подсказали адрес одного фотографа. Оказалось, это дело он давно забросил и работал школьным сторожем. Разговорились. Тогда мыльницы как раз появились, и он мне рассказывает: «Обратился ко мне чиновник на одном празднике: „Ну и че ты, фотограф? Всю жизнь фотографировал? А у меня смотри что есть, я сейчас щелкну на мыльницу, и такая же фотография будет!“ И это меня так потрясло, я подумал: что-то в этом мире изменилось, на хрен нужно мне заниматься фотографией? Для кого это все?» А он такой талантливый анималист, участвовал в международных выставках, получал места, был настолько наполнен фотографиями, что мне хотелось заполучить хотя бы 10 процентов тех знаний, которыми он обладает! Я прямо букашкой себя чувствовал рядом с ним. Спрашиваю: «Ну как так? Зачем бросил?» В ответ: «Просто не хочу, а сейчас уже и вернуться трудно».

Станок он отдал уже в детскую школу, так что вернулся я ни с чем. Вечер, темно, печально так. Я остановился на обочине и заплакал. Совсем редко в этой жизни плакал, но тогда не удержался. Думал: «Как же так? Человек всю жизнь на это положил, а потом взял и отказался! А у него наверняка были те же мечты, что и у меня. Как так можно поступить?» Прошло 20 лет, и я понял, что, оказывается, можно.

«20 лет были абсолютнейшим счастьем и бесценным визуальным багажом»

— То есть сейчас вы совсем не занимаетесь фотографией?

— Да, с 2020 года не выхожу на съемки. Сейчас оглядываюсь и понимаю, что я всю жизнь был мальчиком, а хотел художником быть. В 15 лет меня привели поступать в художественное училище, но с опозданием — там уже шел последний экзамен. Мимо проходил преподаватель и поинтересовался, есть ли у меня какой-то опыт, учеба в художественной школе и так далее. А у нас в деревне никакой художественной школы и не было. «Молодой человек, вы бы и не поступили все равно, даже если бы вовремя пришли, — сказал он мне. — В этом году конкурс — 7 человек на одно место, и все уже приходят с хорошей базой».

— Расстроились, что не прошли?

— Я тогда не умел расстраиваться. Если бы я расстроился, то вечерами ходил бы в художественную школу после учебы. Но не сделал этого и не знаю почему. А вообще надо было бы посещать школу и после армии поступить в худучилище. Но все сложилось иначе, и в 35 лет я ухватился за фотографию как утопающий за соломинку, думая: раз художник не получился, хотя бы фотограф должен. В конце концов, это тоже визуальное искусство.

20 лет были абсолютнейшим счастьем и тем бесценным визуальным багажом, который помог мне в том числе найти свое место в искусстве. Не факт, что у меня складывалось бы сейчас так хорошо и легко, если бы не было фотографической школы. Так, в 2006 году я провожу персональную фотовыставку «Без названия», и после этого мне открываются двери мастерских. Художники меня с радостью пускают, я делаю портреты творческих людей и знакомлюсь с этой сферой.

— Какие коллаборации с художниками вы организовывали, будучи фотографом?

— С Альбертом Тимиршиным в 2009 году работали над проектом «Иное время года». Он в моей фотостудии расписывал стену по месяцам года — январь, февраль, март и так далее, мы приглашали девушек, и я их фотографировал на фоне этих картин. Получился очень оригинальный проект. На открытие в казанский «Эрмитаж» пришли 620 человек. Хранительницы зала еще удивлялись, что ни на одной государственной выставке такого ажиотажа не было.

Однажды снимали фотофильм с художником Романом Залялетдиновым в главной роли. Группа «Медвежий угол» разрешила использовать их музыку в качестве саундтреков. Это тоже было оригинальным событием, премьера которого состоялась в 2010 году в НКЦ «Казань». Некоторые шикарные проекты просто не дошли до выставок — что-то все не складывалось. Например, я делал серию портретов художников под названием «Домовята». Альберт был деревенским домовенком, а Витя Тимофеев — городским.

— Насколько вы активны в сообществе казанских художников? Чувствуете себя «одиночкой» или частью сообщества?

— Я неактивный. Может сложиться впечатление, что я общаюсь легко, но именно в сфере мне важно ценить время. Я и так поздно стал художником. Было бы мне 25 лет и вся жизнь впереди, я бы ходил по выставкам, общался с художниками, а сейчас не могу себе этого позволить и больше времени провожу в мастерской. С фантазией все нормально, но корзина идей не может быть наполнена бесконечно. В какой-то момент портал может закрыться. Нужно ценить время.

— И что будете делать, если вдруг проснетесь не художником?

— Капусту и картошку буду сажать (улыбается). Я и сейчас с огородом супруге помогаю — как по-другому? Вообще люблю все делать с удовольствием, а даже если мне чего-то не хочется, стараюсь придумывать, какую практическую и духовную пользу могу извлечь из этого дела. Работа в огороде — это свежий воздух, физическая нагрузка, здорово же! Иду с целью унести оттуда практическую пользу и в конце дня выхожу уставший, но счастливый и творчески заряженный.

«Резьба по дереву — это не карандашный рисунок. Моя работа сопряжена с травматизмом»

— Как давно вы занимаетесь резьбой по дереву?

— С 2018 года. Тогда я еще экспериментировал с материалом: купил печку и запекал скульптуру из пластической массы. Хороший, податливый материал и стоил недорого.

«Моя жизненная позиция такова, что не надо привязываться к своим работам. Как бы ты их ни любил и как бы они ни были тебе дороги, они должны уходить в люди. Ибо зачем это все?» Фото: «БИЗНЕС Online»

— Присутствует ли в вашей работе с деревом возвращение к началу, корням, детству?

— Третий класс, я сижу возле печки в деревенском домике, точу обломанный торец перочинного ножика (тогда я даже понятия не имел, что бывают какие-то стамески) и делаю им рыцарей-крестоносцев — смешных, наивных, выточенных примитивным инструментом. Секретарь пионерской организации просила их для показа другим ребятам, долгое время они находились в школьной пионерской комнате, а их дальнейшую историю я не знаю. Да выкинули, наверное. Оттуда и пошло мое увлечение деревом.

На протяжении школы интересы менялись. В армии я встретил парня, который вырезал стамеской из эбонита маленькие масочки. Мне это очень отозвалось. Тогда я снова увлекся и сделал красивую работу «Гусляр Словища». Один из офицеров увидел и спросил меня: «Подаришь?» А у него была такая крутая спортивная сумка, мне так хотелось с чем-то этаким пойти на дембель, я сообразил и говорю: «Поменяться только могу на вашу сумку». Он согласился, но потом обошел меня — забрал «Словищу» и говорит: «Сумка стоит 2,5 рубля». Как я с командиром буду спорить? Отдал и работу, и деньги, но совершенно счастливый поехал с этой сумкой.

— Недавно в Казани начал работу центр уникального мастерства. Не думали открыть там свою мастерскую?

— Я ни разу там не был и говорить, насколько это хорошо или плохо, не могу. Мне не нравится история, когда кто-то приходит и я параллельно провожу мастер-классы. Тем более резьба по дереву — это не карандашный рисунок, а древесина, которую я пилю, строгаю, обтачиваю. И все это на станках с инструментами. Моя работа сопряжена с травматизмом. Даже если со стамеской работать — запросто можно себе что-нибудь поранить.

Меня несколько раз спрашивали, почему я не провожу мастер-классы. А как я могу свой инструмент кому-то отдать? Ведь это что-то очень личное, как продолжение руки. Краски можно купить и не использовать в дальнейшем, если не понравились, а инструмент для резьбы нужно готовить под себя: затачивать, делать ручку под индивидуальный хват и так далее.

— Не тяжело ли продавать свои работы?

— Моя жизненная позиция такова, что не надо привязываться к своим работам. Как бы ты их ни любил и как бы они ни были тебе дороги, они должны уходить в люди. Ибо зачем это все?