Аркадий Злочевский: «Зерно девать некуда, денег нет – рискуем провалить сев озимых!»

Президент российского зернового союза Аркадий Злочевский: «Главный фактор риска по урожаю 2027 года мы заложим осенью. Главный риск — это отсутствие денег» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Урожай будет близок к прошлогодним показателям, но не выше»

— Аркадий Леонидович, каков ваш прогноз урожая в этом году? Превзойдет ли он прошлогодние показатели?

— Я думаю, что урожай будет близок к прошлогоднему, несмотря на декларации минсельхоза о более высокой урожайности в этом году. Да, мы это учитываем, урожайность восстановилась на юге после прошлогоднего провала. А такого провала в Центральной России, Поволжье и на Урале нет, как было в прошлом году на юге. По идее, это должно дать урожай побольше, чем в прошлом году. Но мы учитываем серьезное сокращение площадей сева. Поэтому оцениваем, что урожай будет близок к прошлогодним показателям, но не выше — 138–139 миллионов тонн.

— Да, у минсельхоза прогноз выше.

— Они ожидают, что урожай превысит прошлогодние 141 миллион тонн.

— Почему ваши оценки расходятся?

— Потому что минсельхоз не учитывает сокращение площадей. Министерство по-прежнему декларирует, что площади посевов у нас растут, хотя факты говорят об обратном. Недавно Росстат выдал картину по посевным площадям 2026 года — там очевидное уменьшение.

— На сколько?

— Серьезное уменьшение под яровым севом на 1,8 миллиона гектаров. И в целом против плана минсельхоза в 83 миллиона гектаров (и озимые, и яровые) Росстат выдает около 79 миллионов гектаров.

— С чем это связано то, что сельхозпроизводители сокращают площади? Не видят в этом выгоды?

— Да, идет сокращение площадей и их переориентация в первую очередь на масличные, хотя, с моей точки зрения, это своего рода ошибка.

— Почему?

— Потому что приведет к кризису перепроизводства масличных, и цены на них обвалятся. Крестьяне площади отдают под подсолнечник и рапс, потому что это самая рентабельная на текущий момент культура. Они переориентируют площади из-под пшеницы и бобовых. Поэтому идет серьезное сокращение площадей посевов, так как соя в прошлом сезоне провалилась. Поэтому под масличными в этот раз будут рекордные площади. Поэтому надежда только на то, что провалится урожайность.

— Есть к этому предпосылки?

— Да, к этому есть фундаментальные предпосылки, но, я боюсь, урожайность провалится не так сильно, как хотелось бы рынку. Ведь перепроизводство — это давление на цены, и это разрушает экономику. Сейчас масличные хотя бы частично способны закрыть убытки по зерновым. А если они провалятся, то все… А уже в данный момент форварды по новому урожаю предлагают по 24–25 тысяч за тонну подсолнечника. При этом текущая цена 43–45 тысяч в зависимости от регионов. То есть снижение форвардов на новый урожай, который еще не созрел, почти в 2 раза.

— Значит, в следующем сезоне крестьяне опять переориентируются на другие культуры?

— А на что? Больше ни на что не остается. Остается только резать площади, чтобы сократить убытки.

«Почвы у нас шикарные, свыше 50 процентов черноземов сосредоточено на российской территории, но при этом влаги не хватает. Это всегда было главной проблемой» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Если вы не успели убрать созревший урожай, то каждый день просрочки его уборки будет приводить к одному проценту потерь»

— Каковы ключевые факторы, которые, по вашему мнению, сказались на урожае в этом году?

— Самый главный фундаментальный фактор — это снижение технологичности.

— А минсельхоз говорит о повышении урожайности. Как это коррелирует?

— На текущие параметры по урожайности влияет погода. С погодой, в общем, нам везет. Скажем так, изменение климата, которое наблюдается в целом на планете, идет на пользу России, по крайней мере сельскому хозяйству. Это явно благоприятный фактор.

Если магистрально посмотреть в историческом разрезе, то у нас традиционно рассчитывалась цикличность засух. Россия всегда относилась к засушливым территориям, где был недостаток влаги. Почвы у нас шикарные, свыше 50 процентов черноземов сосредоточено на российской территории, но при этом влаги не хватает. Это всегда было главной проблемой. А что у нас в этом году происходит? Влаги хоть отбавляй! Еще есть и проблемы в некоторых регионах с переувлажнением. Вот как влияет изменение климата. Засохла вся Европа, а у нас засухи не было с 2010 года, то есть 16 лет, хотя цикличность по засухам определялась в 11 лет по России.

То есть это благоприятное влияние погоды. А технологичность падает. Объективно закупки техники сдулись в 2 раза. А это один из серьезных факторов технологичности.

— Наверное, из-за высокой кредитной ставки?

— Ставка — это вторичный момент. Дело еще в мерах регулирования. В частности, повышение в 5 раз утилизационного сбора, что привело к подорожанию отечественной техники более чем в 2 раза. Так как у крестьян нет денег, то технику не на что обновлять. В итоге закупки техники рухнули в 2 раза. Раз нет обновления техники, то мы не успеваем вписаться в погодные окна из-за ее простоев. Она же ломается, ремонтировать надо. В конечном итоге простои приводят к потерям урожая — 1 процент в день. Если вы не успели убрать созревший урожай, то каждый день просрочки его уборки будет приводить к одному проценту потерь. Неделя прошла — 7 процентов долой. И чем дольше будет неубранный урожай стоять в поле, тем больше станут нарастать потери. А есть еще геометрическая прогрессия потерь.

Плюс нет денег, поэтому сокращается потребление удобрений со стороны аграрного сектора. Это тоже показатель, лакмусовая бумажка технологичности. Соответственно, автоматически снижается продуктивность. Но пока этот фактор компенсирован погодой. Даже позитивные показатели по урожаю не отменяют снижения технологичности. Поскольку нет денег, на все необходимые мероприятия средств не хватает. Например, вместо трех обработок для защиты растений провели только две. В итоге снижение технологичности идет третий год подряд. Просто еще не накопился критический уровень.

— А сколько осталось до критического уровня?

— Мы серьезно почувствуем снижение технологичности, когда не повезет с погодой. Это каждый год накапливается, но погода компенсирует, и вроде пока незаметно. Конечно, можно заявлять о том, что урожайность у нас выросла благодаря технологичности и повышению производительности труда. Но это неправда. Так не работает. Все это благодаря погоде. А как только с погодой не повезет, все вылезет наружу, все будет видно.

— По вашим оценкам, если с погодой не повезет в следующем году, то насколько может снизиться урожай?

— Я думаю, главный фактор риска по урожаю 2027 года мы заложим осенью. Главный риск — это отсутствие денег. Поэтому мы рискуем провалить сев озимых. И это гораздо больше скажется, чем снижение технологичности и все остальные факторы. Просто не на что будет купить необходимые ресурсы, чтобы отсеяться по осени. Физически не на что. Дорога ложка к обеду. То есть уже сейчас нужно закупать ресурсы для того, чтобы осенний сев провести. А денег нет. Для этого надо продать урожай, который собран с полей, хотя бы какую-то часть. При этом цены валятся, и это приводит к тому, что внутренний рынок встал на паузу, перестал закупать. Все ждут, когда цены обвалятся до самого нижнего уровня. В итоге урожай некуда девать, источника денег нет. Кредиты тоже недоступны, они очень дорогие, а льготных кот наплакал. При этом подходит время погашения уже взятых кредитов. А чтобы это делать, надо получить какие-то деньги. В результате остается только обанкротиться.

— И что делать в таких условиях?

— Государство может предпринять усилия, но пока их не видно.

— А что может сделать государство, чтобы выручить аграриев?

— Например, объявить мораторий на взыскание кредитов, хотя бы отсрочить их погашение. Ситуация критическая, поэтому надо предпринимать усилия. Кроме того, есть и нормальные инструменты в руках государства. У нас же прописан в документах норматив залоговых операции при проведении интервенционных. Возьмите, пусть по нынешним бросовым ценам, но купите. Деньги заплатите, потому что крестьяне выбрасывают урожай даже по этим бросовым ценам, фуражная пшеница в Ростове сейчас по 6 тысяч рублей за тонну продается. Это же катастрофически низкая цена! Но продают, потому что деньги остро нужны, другого выхода нет. Так купите в интервенционный фонд с возможностью обратного выкупа. Когда ситуация рассосется, более-менее стабилизируются цены, может, будут повыше, то можно и обратно выкупить из интервенционного фонда и продать по рынку. Это такая поддержка, которая в критический момент способна спасти ситуацию. Но никто эту тему не обсуждает сегодня, интервенции никто не собирается проводить.

— И что делать? Оставить урожай на поле?

— Ничего, будет валяться в закромах. Но закрома-то тоже не очень приспособлены, а сохранность неокупаема. Если везти на элеватор, который способен сохранить этот урожай, то ему надо платить. И нынешние ставки там не меньше 100 рублей на тонну. Каждый месяц надо элеватору платить, потом он еще и выкрутит руки и поставит за отгрузку 300 рублей. А есть элеваторы, которые и все 800 рублей выставляют. И куда деваться? Как только вы загрузили зерно на элеватор, вы оттуда, не оплатив, ничего забрать не можете. Естественно, крестьяне, посчитав экономику, решат, что лучше в амбар положить. По осени откроют — зерно уже шевелится. В амбар вредители заползают, сохранность там не обеспечивается. В итоге в первую очередь потеря качества, во вторую — количества. Но это дешевле обойдется, чем везти на элеватор и обеспечивать сохранность. И эта логика тоже работает.

«Главным критерием эффективности управления в сельском хозяйстве должен стать параметр доходности» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Идет прямой и ничем не обоснованный грабеж крестьянских карманов со стороны государства»

— Вы сказали о снижении технологичности как ключевой фактор, который влияет на урожай. А какие факторы еще бы выделили?

— Всеми процессами рулит экономика. Переориентация площадей и технологичность исходят из логики: есть окупаемость или нет? Самый главный аспект — это экономический расчет. Почему идет, например, сокращение потребления удобрений? Потому что не окупается. Например, аммофоска дает плюс 5 центнеров с гектара. Посчитайте, за сколько вы можете их продать. В результате получается, что использование аммофоски по 65 тысяч не имеет экономического смысла, поскольку это генерация убытков. То есть вы при текущей цене не можете окупить использование аммофоски продажами. И эти плюс 5 центнеров теряют экономический смысл. Поэтому зачем? Просто отказываются от использования аммофоски. Да, это снижает потенциальную урожайность на 5 центнеров, но это экономически оправданно. А было время еще не так давно, когда аммофоска была подешевле и цены на пшеницу выше, поэтому это имело экономический смысл. Поэтому все ее использовали, чтобы увеличить прибыль. Так работает экономическая логика. И так по всем аспектам.

Мы сейчас научились управлять экономикой с помощью севооборотов. Уже никто не считает рентабельность по культурам. Этот фактор испарился, хотя раньше это было де-факто главным мерилом. То есть мы считали рентабельность на культуре и на это ориентировались. Теперь все считают выручку с гектара. И это главная мерка экономической эффективности: сколько на гектар идет затрат и сколько можете получить с этого гектара при продаже?

Нам минсельхоз сегодня говорит, что надо повышать технологичность, производительность труда, работать над себестоимостью. Да, можно с помощью технологичности повысить эффективность и снизить себестоимость. У нас есть масса примеров. В Орловской области в хозяйстве Дубовицкое поставлен рекорд по урожайности пшеницы на сорте «Ермоловка» — 146,6 центнера с гектара. Но давайте разберемся, за счет чего достигли таких параметров. За счет того, что вложили в гектар более 100 тысяч рублей. Эти деньги предоставила компания «Щелково Агрохим», которой хозяйство принадлежит. Они технологически отработали через средства защиты, подкормку, все необходимые мероприятия, технику и прочее. То есть технологичность на самом высоком уровне, поэтому получен такой урожай. Но если вы посчитаете себестоимость, то вы получите 5–6 тысяч рублей за тонну.

Но главный вопрос: как перейти на эту технологию? Где взять средства? Все крестьяне знают, что повышение технологичности приводит к снижению себестоимости. Но повышать технологичность не на что. Раньше это был естественный, нормальный процесс: крестьяне зарабатывали и инвестировали свою прибыль в повышение технологичности. Были мотивация и интерес. Теперь у них отрубили возможность зарабатывать деньги, теперь прибыли на зерновых, по крайней мере, нет вообще. Соответственно, нет источника для инвестиций и повышения технологичности.

А нам говорят: «Давайте, трудитесь над этим». Как? Кто нам даст финансовый инструмент для того, чтобы над этим трудиться? Нет таких финансовых инструментов, за счет которых можно повысить технологичность. Значит, это просто сотрясание воздуха. Это невозможно в принципе. Поэтому главный вопрос, который должен стоять в повестке дня, — это смена аграрной политики. Она должна быть ориентирована не на изъятие доходов сельхозпроизводства. Идет прямой и ничем не обоснованный грабеж крестьянских карманов со стороны государства. Аграрная политика должна быть переориентирована на поддержание и удержание доходов сельхозпроизводителей. Именно в производственной базе.

— Как это сделать? Какие шаги нужно предпринять?

— Главным критерием эффективности управления в сельском хозяйстве должен стать параметр доходности. Минсельхоз, управляющий отраслью, вообще не считает экономику производства, она ему по барабану. Там напрямую декларируют: «Наша работа — вам палки в колеса вставлять». Это же абсурд! Значит, правительству надо для минсельхоза разработать критерии, что главная задача министерства — заботиться о сельском хозяйстве. А сельское хозяйство — это производство. Но все меры у нас принимаются в интересах смежников, чтобы они выигрывали, а на интересы сельхозпроизводителя никто не обращает внимания. На текущий момент, к сожалению, так наша аграрная политика сформулирована. У нас так даже напрямую записано в нормативных документах. Берем государственную программу развития сельского хозяйства. Там целью является снабжение населения доступным и качественным продовольствием. Это цель нашей государственной программы. Так мы развиваем сельское хозяйство или обеспечиваем доступ населения к доступному по ценам и качественному продовольствию? Уже в этом тезисе заложено противоречие — доступное и качественное. Нельзя поженить одно с другим. Чем доступнее, тем менее качественно. Качество стоит денег. Это знают все. И рынок оценивает, он голосует рублем. Если он голосует за повышение качества, то покупает более дорогую продукцию. Вы не можете ее сделать дешевле, чем менее качественная продукция. Либо это обман покупателей. Чудес не бывает, в экономике особенно. Значит, мы даже в главных нормативных документах высокого уровня записываем такой абсурд. А потом это вырождается в саму политику принятия решений.

«Я вообще не понимаю, почему, например, не запретили экспорт дизельного топлива еще весной. Ведь было ясно, к чему идет, очевидно, что наступает сезон, востребованность» Фото: «БИЗНЕС Online»

«При любой цене на топливо и при любом дефиците мы урожай уберем»

— Сыграл ли топливный кризис роль в этом сезоне? Отразился ли на урожае? В июне – июле многие говорили, что есть риск того, что урожай просто не смогут убрать.

— Я этого никогда не говорил. Я утверждал, что при любой цене на топливо и при любом дефиците мы урожай уберем, так как закопать инвестиции, которые уже де-факто произведены в землю, обойдется гораздо дороже, чем добыть топливо любым способом. По любой цене это все равно будет дешевле, чем закапывать этот урожай. Что значит не уберем урожай? Не посеять можно. Это значит, что вы эти инвестиции не произвели. А когда вы их уже де-факто произвели, то не убрать — это значит просто закопать в землю эти инвестиции и избавиться от них.

Поэтому, конечно, никто закапывать инвестиции не будет. Но к чему привела ситуация с топливом? Оно подорожало с 65 рублей до 130, даже 150 рублей в некоторых регионах за литр. Это цена дизельного топлива. Как это отразится в экономике? Естественно, это наращивание убытков, которое приводит к сокращению возможностей для инвестиций в следующий урожай.

— Но дизель на заправках, в отличие от бензина, обычно есть. Тем более известно, что в стране производство дизеля по традиции превышает его потребление.

— Дизеля больше, чем бензина, и, естественно, он доступнее. Но я вообще не понимаю, почему, например, не запретили экспорт дизельного топлива еще весной. Ведь было ясно, к чему идет, очевидно, что наступает сезон, востребованность. Нет, ждали до июля. Зачем? Видимо, интересы нефтяников важнее оказались для правительства, чем интересы сельского хозяйства. В результате это приведет к чему? К сокращению возможностей и дальнейшему падению технологичности.

— По регионам ситуация с урожаем отличается? Может, где-то есть критические моменты или везде все хорошо?

— Хорошо не везде. Например, на Алтае засуха в этом сезоне, которая приведет к снижению урожайности. Плюс регион — лидер по сокращению площадей. Из 6 миллионов гектаров на Алтайском крае выпало более 700 тысяч. Также Урал промок в этом сезоне капитально. Там переувлажнение почвы, и это тоже вызывает определенные проблемы.

Но все эти погодные катаклизмы в любом случае локальные. То есть глобально ничего не происходит на российской территории, глобально нам с погодой везет. Это только работает в плюс и на повышение как раз урожайности.

«Зерно девать некуда» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Альтернативы по экспортным маршрутам не просматриваются, компенсировать выпадающие объемы нечем»

— Значит, урожай во что бы то ни стало соберем. Но ведь есть еще проблемы с атаками беспилотников на порты, то есть непонятно, как вывозить зерно. Как эта ситуация сказывается с экспортными прогнозами?

— Очень плохо сказывается. На самом деле пока я не вижу каких-то альтернативных возможностей, скажем так, для исправления сложившейся ситуации. Недавно были атаки на Новороссийск, там пострадали два зерновых терминала. НЗТ пострадал не так сильно, по крайней мере галерея не разрушена, поэтому можно обходными маневрами возобновить отгрузку в краткие сроки. А у НКХП галерея рухнула на дорогу, ее восстановление потребует времени, не менее полутора-двух месяцев. В это время отгрузок не будет.

Азовский бассейн полностью выбыл, там нет никаких отгрузок. К этому же движется и Черное море, где все меньше возможностей по отгрузкам. А альтернативы других каналов сбыта неоптимистично выглядят.

— Какие каналы вы имеете в виду?

— Например, отгрузки по Балтике и Каспию. По Каспию очень ограниченные возможности, там альтернатива не сильно просматривается, можно нарастить, но это копейки на самом деле. Это никак не спасает ситуацию с неликвидностью.

По Балтике можно нарастить отгрузки, особенно если использовать прибалтийские порты Литвы, Латвии, если они согласятся и пропустят груз. Пока все в подвешенном состоянии. Высоцкий зерновой терминал в Санкт-Петербурге может еще нарастить объемы перевалки, но он упрется в общие мощности: они на текущий момент составляют меньше 3 миллионов тонн в год. А у нас уже сокращение по августу, дай бог, если 2 миллиона тонн отгрузим против 5,7 [миллиона] в прошлом году. То есть только за этот месяц сокращение — более 3 миллионов тонн. Как их компенсировать? Высоцкий терминал способен за год нарастить объемы и компенсировать половину месячной потери.

— То есть зерно некуда девать?

— Зерно девать некуда. Конечно, можно еще нарастить поставки по железной дороге. Многие говорят о коридоре Север – Юг, но это тоже иллюзия. Да, можно через Казахстан сейчас грузить, если он разрешит и не будет палки в колеса вставлять. А они очень любят нашему транзиту по казахской территории палки в колеса вставлять, устанавливая драконовские тарифы. Я давно ставил вопрос перед нашим правительством, но воз и ныне там: почему мы возим по нашей территории казахское зерно с льготными тарифами, а наше зерно едет по казахской территории с драконовскими тарифами? Где паритетность? И это давно надо было решать в рамках Евразийского союза. Но до сих пор проблема не решена.

Предположим, проблему решили, и мы поехали по казахской территории, скажем, в Бендер-Аббас, порт в Иране. У нас есть и альтернативный маршрут, не через казахскую территорию, а, например, через Азербайджан, где на границе, уже на иранской территории, пункт Астара. Там наши российские инвесторы построили элеватор. Но там заканчивается железная дорога, и надо еще 140 километров по территории Ирана проехать автотранспортом, чтобы потом железной дорогой добраться до Бендер-Аббаса. Значит, ее надо строить. И кто был бы против? Но специалисты по железным дорогам мне объяснили одну очень неприятную вещь — что такое пропускная способность железных дорог. Выяснилось, что, если посчитать всю пропускную способность железных дорог в Иране, даже с этим куском от Астары до Бендер-Аббаса за год мы будем способны дополнительно перевалить не более 2,5–3 миллионов тонн. Самая главная проблема железных дорог на иранской территории — это мостовая нагрузка. Там большое количество мостов на пути до Бендер-Аббаса, поэтому просто нельзя повысить грузоподъемность. То есть надо реконструировать все мосты, чтобы повысить пропускную способность железной дороги.

— Видимо, это придется делать самой России.

— А кто это будет делать? Опять все упирается в ограничения, лимиты, которые мы не в состоянии преодолеть, тем более быстро.

Поэтому я и говорю, что альтернативы по экспортным маршрутам не просматриваются, компенсировать выпадающие объемы нечем. Поэтому надо срочно заниматься решением проблемы Черноморских и Азовских отгрузок.

— Так нет же гарантий, что новый беспилотник снова не прилетит в порт.

— Дело не в этом. Это надо решать на геополитическом уровне. Такая же проблема у Украины, просто у них гораздо меньше объемы, чем у нас, поэтому они меньше теряют, чем мы. Поэтому Турция уже ставит вопрос о возобновлении зерновой сделки. Может, надо пойти по этому пути, договариваться и прекращать морскую войну? Это же прямое следствие этих атак. У нас нет альтернативы для того, чтобы поставить наши объемы зерна на мировой рынок. Но также я не вижу, чтобы мировой рынок хоть как-то учел в ценообразовании эту ситуацию. Он ее вообще не замечает.

— То есть мировые рынки без нашего зерна обойдутся?

— Такое ощущение, что да. Мы вместе с Украиной занимаем на текущий момент 32 процента мировых поставок пшеницы. То есть мир теряет сейчас доступ к данному ресурсу, но пока никак не оценивает эту потерю.

— Почему? Цены должны вырасти, разве нет?

— Мировые цены выросли, но в основном на факторе засухи в Европе и потери европейского урожая. В итоге цена поднялась с 245 до 275 долларов. Но если выпадают с рынка не 30, а даже 10 процентов урожая, то это должно быть серьезное давление на цены, которые должны вырасти как минимум на 15–20 процентов. Но мы не видим этого роста. Данный фактор пока не учтен. Видимо, это отложенный рост, который будет учтен в мировых ценах впоследствии, когда мир ощутит нехватку. Но я даже понимаю, почему мир себя так ведет.

— Почему?

— Довольно сложная история, но попробую ее объяснить. Мы произвели своими действиями революцию в мозгах потребителей. Произошло это в 2021 году, когда мы ввели пошлины на экспорт зерна. Тем самым мы задрали мировые цены до беспрецедентно высокого уровня. Цены на пшеницу доходили до 450 долларов, не имея никаких фундаментальных факторов для такого роста.

Пошлину мы начали вводить в июне. Сначала она была фиксированной, а с июля вступил в силу демпфер. Была установлена планка в 200 долларов, от которой было изъятие 70 процентов в госбюджет. Объясню, как это выглядело. Мы стартовали в сезоне тогда с 320 долларов, которые были после 350 предыдущего сезона. Снижение шло с апреля. А у нас обсуждение введения пошлин было на пандемичном росте мировых цен, за которыми шли наши цены вверх. Соответственно, задачей ставилось тогда обуздание внутренних цен. Но был гораздо более мощный второй фактор по повышению наших внутренних цен — девальвация рубля. На этой девальвации наши внутренние цены росли и доросли тогда до 17 тысяч рублей за тонну. С введением пошлины они на этом уровне застряли.

А все, что сделала пошлина в силу невозможности обойтись без нашего ресурса, — задрала мировые цены, которые де-факто падали после пандемичного перегрева. Цены взлетели до 450 долларов за тонну. У нас пошлина доходила до 140 долларов. То есть мы подняли мировые цены нашими мерами по регулированию внутренних цен. Ситуация сложилась настолько абсурдная для наших потребителей. Конкуренты ручки потирали. Это промотивировало прибавление посевных площадей под пшеницей в мире на 1,5 процента. Но это возбуждение конкурентов временное. Мы знаем, что лучшее лекарство от высоких цен, — высокие цены. То есть производство пшеницы в мире повысилось и в дальнейшем капитально снизило цены, которые до сих пор на очень низких уровнях. Это демотивирует конкурентов. У них такие же проблемы с производством пшеницы, как у нас: она не окупается, они сокращают площади, точно так же переориентируются. Это нормальная рыночная история.

Но самое плохое, что мы этим сделали, — произвели революцию в мозгах потребителей. Они проходили эти высокие цены. В 2008 году был мировой кризис продовольственного снабжения, поскольку баланс был очень низкий, переходящие остатки очень маленькие. Это привело к бешеному росту цен, за 400 долларов зашкаливали. И это был исторически очень высокий уровень цен, а мы этот рекорд 2008-го в 2021–2022 годах побили за счет наших пошлин. Только у 2008-м это были фундаментальные факторы, и все понимали, что они так или иначе сработают в обратную сторону. В итоге мир нарастил производство, уже на следующий сезон все рассосалось и нормализовалось. А тут мы сделали это уже без всяких фундаментальных факторов, и мировые потребители начали чесать репу: зачем нам такие риски? Почему мы так зависим от действий какой-то страны, одного из экспортеров? Так жить нельзя. И они сразу переориентировали свои потребности на внутреннее снабжение.

Первым по этому пути пошел Китай. Хотя он не наш потребитель, но мы же на мировые цены повлияли, поэтому он тоже по очень высоким ценам покупал. Китай объявил программу повышения внутреннего производства. А КНР — крупнейший производитель пшеницы в мире, но они производили недостаточно и были при этом также крупнейшим покупателем на мировом рынке. Поэтому Пекин поставил задачу избавиться от импортозависимости по пшенице. А вслед за ними пошли основные наши потребители — Турция и Египет. Они сегодня проводят эти программы. Например, Египет закупает пшеницу на внутреннем рынке по 350 долларов за тонну. Они считают, что им надо избавляться от импортозависимости от нашего зерна. Такую революцию мы произвели в мозгах у наших основных потребителей. По этому пути пытаются пойти и более мелкие, они тоже думают, как избавиться от этой зависимости. К тому же в той же Африке есть территории, которые способны гораздо больше производить, но у них нет технологий.

Мы породили эту волну, в итоге пилим сук, на котором сидим. Это же наши рынки сбыта. Об этом никто публично не говорит. Мир будет сокращать потребности. Поэтому сегодня не так критично отсутствие нашего ресурса, по крайней мере на какое-то время мир это спокойно переживет. Они уже реализуют свои программы по внутреннему замещению. И сейчас на старте сезона у них тоже сбор урожая идет, поэтому не испытывают потребности в нашем ресурсе. На какое-то время этого ресурса хватит. А когда потребность возникнет, к этому времени, может, ситуация с морскими отгрузками рассосется. Все в выжидательной позиции, это отражается на ценах. Поэтому они не растут на этом факторе. Все уже де-факто обеспечили себя на этот период времени, самый острый для нас, снабжением своих потребностей.

— То есть мировой продовольственный кризис не просматривается пока что?

— Пока нет. Но он может начать просматриваться, и это неизбежно отразится в ценах к Новому году, когда они свои ресурсы съедят. Понятно, что у них нет полного удовлетворения внутренних потребностей, но на какое-то время хватит. Пока они спокойно себя чувствуют, ничего критичного у них не происходит. А когда в 2021 году ввели пошлины, сразу была критическая ситуация, и это сразу отразилось на ценах. Теперь мир разобрался.

«У нас был всплеск, когда мы почти миллион тонн муки отгрузили на внешние рынки. Но я сразу говорил, что это кратковременный эффект» Фото: ©Кирилл Брага, РИА «Новости»

«Турки поднимают вопрос возобновления зерновой сделки, потому что они понимают, что потеряют рынок муки в этом случае»

— Какие страны остаются основными рынками сбыта нашего зерна?

— Египет и Турция. Они закупают самые большие объемы зерна у нас. Причем в прошлом сезоне Турция вышла на 1-е место. Она закупает больший объем для переработки и дальнейшего экспорта готовой продукции. Их режим переработки — достаточно тонкая вещь, из-за которой мы не в состоянии конкурировать с ними на мировом рынке муки. Турки занимают 1-е место по поставкам муки, которая сделана из нашей пшеницы. А мы имеем не хуже качество, но не можем конкурировать на внешних рынках.

— Почему?

— Турция применяет механизм в рамках так называемого режима переработки — перекрестное субсидирование. Оно вообще-то запрещено по правилам ВТО. Я ставил этот вопрос перед нашим правительством и был послан к юристам, которые за возможность проработки вопроса о возбуждении дела в ВТО в отношении Турции за эту практику попросили 3 миллиона долларов. Кстати, французы тоже были готовы присоединиться к иску России. Почему российский зерновой союз должен нести эти траты? Разве это не государственная задача? Российский зерновой союз — член ВТО или Российская Федерация? В итоге никакого дела не возбудили, хотя это нарушение правил.

— Что турки делают в рамках этого режима переработки?

— У них установлена пошлина 130 процентов на ввоз импортной пшеницы, чтобы стимулировать внутреннее производство и поддерживать своих производителей. Но они в рамках режима переработки освобождают от необходимости уплаты этой пошлины с коэффициентом 1,28 на обязательствах переработки для экспорта внешней продукции. Вы ввозите тонну пшеницы, из нее вырабатываете муку, которую за минусом 28 процентов обязаны экспортировать. А 28 процентов, которые остаются, продаете на внутреннем рынке по бешеным ценам, которые выше мировых. В итоге мукомолы зарабатывают колоссальные прибыли на этой операции и способны перекладывать ее в экспортные убытки по продажам. Поэтому, как только мы нарисовываемся с нашей более дешевой мукой, они тут же падают на доллар ниже нас за тонну. А мы не способны дальше падать, тогда как у турецкой муки нет предела, так как шоколадная экономика в рамках режима переработки. Это и есть перекрестное субсидирование. В результате мы проигрываем конкуренцию просто по продажам муки.

Да, у нас был всплеск, когда мы почти миллион тонн муки отгрузили на внешние рынки. Но я сразу говорил, что это кратковременный эффект. Всплеск был на занижении внутренних цен на зерно в сезоне, когда Турция закрыла свой режим переработки. А это стимулирует. Мука же в мире так не занижена и нет ограничений на экспорт муки, в отличие от зерна. На этом какая-то компенсация произошла в течение одного сезона. Но потом рынок адаптировался. В тот сезон турки ограничивали ввоз к себе российской пшеницы. В результате у них этот режим переработки просто встал. Поэтому у нас освободилась емкость на внешних рынках, и мы догнали почти до миллиона тонн экспорт муки. Сейчас все это сдулось, потому что турки открыты, у них работает режим переработки.

— К тому же у нас в любом случае сейчас проблемы с экспортом по всем фронтам.

— Да, поэтому турки поднимают вопрос возобновления зерновой сделки, потому что они понимают, что потеряют рынок муки в этом случае.

— А вы верите в возможность новой зерновой сделки?

— Я думаю, что теоретически это возможно, вопрос в готовности геополитических процессов к заключению этой сделки. Но ситуация дойдет к Новому году до острой фазы. Сейчас ее еще нет, поэтому не просматривается возможность заключение этой сделки.

Но самый главный вопрос, который беспокоит меня, не то, как долго мир будет выжидать прежде, чем поймет, что это для него опасно, начнет предпринимать усилия, опять ООН подключится, будет общее геополитическое давление на заключение этой сделки. Вопрос в том, выживем ли мы, выживут ли наши производители, сможем ли мы продержаться так долго.

— Да, сеять надо раньше Нового года.

— Я об этом и говорю. Сеять надо осенью. В Новый год уже будет бесполезно. Я очень сильно опасаюсь провала осеннего сева.

«Я оцениваю потенциал роста мировых цен примерно до 300–350 долларов за тонну в нынешнем сезоне»

— Мы с вами уже обсудили, что у России ограничены возможности перенаправления экспортных потоков. Значит, его придется каким-то образом сохранять. В таком случае какие потери нам еще угрожают?

— Неокупаемость хранения я уже объяснил. Но при этом технологически я не вижу особых проблем с точки зрения хранения. У нас отработана технология хранения в рукавах, мы уже к ней привыкли, и значительные объемы в период сбора урожая складываются в эти рукава. Это гораздо дешевле, чем везти на специализированный элеватор, и это избавляет от потерь. То, что раньше складывалось в амбар, в неприспособленные емкости для хранения, автоматически приводило к потерям от небольших (зависит от срока) до вполне больших, если зерно долго лежало. Теперь в рукав положил — и вообще никаких потерь. Да, это стоит денег, но это копейки по сравнению с элеватором. У нас построены достаточно серьезные мощности по производству этих рукавов. Мы у Аргентины эту технологию позаимствовали. Поэтому проблем с сохранностью я не вижу.

— Вы уже говорили, что мировые цены пока не отреагировали на наши экспортные проблемы. Если ситуация не разрешится, то до какого уровня они могут все-таки вырасти? Будет ли это 450 долларов, как в 2021 году?

— Думаю, что до 450 долларов не вырастут. Не та ситуация, мы же не на 100 процентов избавим мир от нашего ресурса, просто какая-то его часть не попадет на мировой рынок. И все равно это же пополнит закрома, этот объем не будет навсегда потерян, только на какое-то время будет недоступен для мирового рынка. А потом так или иначе ситуация рассосется и восстановится доступ к этому ресурсу. Поэтому я оцениваю потенциал роста мировых цен примерно до 300–350 долларов за тонну в нынешнем сезоне.

— Вы уже упоминали засуху в Европе. А что насчет других производителей зерна — США, Канада, Аргентина?

— Там все нормально. Аргентина постепенно восстанавливается после снижения. Когда вводили свои пошлины, минсельхоз нам декларировал, что опирается на аргентинский опыт. Но это как издевательство звучит, потому что это самый неудачный опыт регулирования в мире на зерновом рынке. Неудачнее придумать невозможно. Аргентина уже поняла, что это был неудачный опыт, поэтому они сокращают давление пошлин на свое производство. У них идет поэтапное сокращение самой пошлины, ориентируют инвесторов на экономику, которая будет.

У нас же все непредсказуемо. Работает идиотская формула, почему-то это называется демпфером. Хотя во всех остальных случаях есть компенсации производителю, если цена ниже установленной планки. Например, по нефти. А у нас кто компенсирует при снижении ниже планки? У нас пошлина была нулевая длительное время, и расчеты показывали, что из-за крепкого рубля цены были ниже установленных 18 тысяч рублей. Отрицательная могла бы доходить до 2–3 тысяч рублей за тонну при таких ценах продаж. Кто-нибудь компенсировал эти деньги из бюджета? Никто. Ни копейки. Тогда почему это демпфер? Это просто тупая пошлина. Это простой оброк, фискальная мера, которая вынимает деньги из кармана производителей и, самое плохое, перекладывает их в карманы экспортеров. Они до введения этого механизма зарабатывали на возврате НДС, который составлял 3–5 долларов с тонны. Знаете, сколько они заработали в последующие два сезона? Средние показатели — 26 долларов с тонны. Экспортеры счастливы и топят за эту пошлину, они за нее горой.

Самое плохое то, что это организация внутреннего перекрестного субсидирования смежников. В результате мы дотируем из кармана крестьян мукомолов, хлебопеков, животноводов — всех, кто потребляет зерно на внутреннем рынке. Почему государство организовало этот механизм перекрестного субсидирования? Это же абсурд, с точки зрения регулирования рынка это ненормально.

— Всегда так было? Или эта тенденция последних лет?

— Нет, массированное давление на производственную экономику началось с 2020 года, незадолго до этого поменяли руководство минсельхоза. А с 2021-го это развернулось в полный масштаб. Мы его почувствовали, и рынок с 2023 года развернулся падением. До этого на инерции получили даже рекордный урожай, и чиновники приписали это себе в заслуги. Но он был получен на инерции и везении с погодой. С 2023 года мы продолжаем падение.

«У нас на внутреннем рынке классический кризис перепроизводства, и ему конца и края не видно»

— Еще уточню насчет цен. За последние 3–6 месяцев внутренние цены как изменились? Есть ли разница по регионам?

— За последние месяцы цены снизились с 15 тысяч рублей до 12 тысяч, даже ниже. То есть цены падают по 100 рублей в день, нет конца и края этому падению. И это цены на продовольственную пшеницу четвертого класса экспортных кондиций с протеином 12,5 процента. У нас же качество выше, чем у наших конкурентов. Те же французы поставляют с протеином 11,5–12 процентов, а мы — 12,5 процента. И на эти кондиции такое падение цен! На этот же ресурс в 2021 году у нас цены были 17 тысяч. Вот что сделал этот неадекватный и издевательский механизм. Просто грабеж крестьянских карманов! Это единственная функция, которую он выполняет.

— У регионов есть разница по ценам?

— Цена зависит от стоимости логистики. Наверное, будет еще большая дифференциация, потому что РЖД поднимает тарифы на 8 процентов все всяких планов и выше темпов инфляции. Это уже будет второе повышение в этом году. Все это отразится в стоимости доставки, еще понизит на внутреннем рынке цены и даст еще дополнительный разброс.

Понятно, что цены по регионам разные. В том же Поволжье уже 10 тысяч за тонну. А 12 тысяч — это средняя цена по стране, включая юг, где цены еще барахтаются, но уже ниже 13 тысяч. На CPT они близки к 13 тысячам рублей. А до Сибири еще не докатилась уборка, а на новый урожай цены, думаю, уйдут ниже 10 тысяч.

— Есть ли предел этому снижению? Где дно?

— Мы не знаем. Мне вспоминается 2009 год, когда цены обвалились с 9 тысяч до 3 тысяч рублей за тонну. Когда они падали, мы думали: «Вот сейчас, 6 тысяч — дно». Только думали, что достигли дна, а нам снизу постучали. В результате цены рухнули до 3 тысяч за тонну, это демотивировало производство. И тут случился 2010 год, плюс засуха, как обычно, помогла. Это привело к катастрофическому падению технологичности. Мы крайне нетехнологично посеяли, и засуха нас лишила более 30 процентов планируемого урожая в силу нетехнологичности посевов.

Я об этом и тогда говорил, и продолжаю — сопоставляйте параметры. Такая же жесточайшая засуха, и даже больше по масштабу, чем у нас, случилась в пшеничном поясе в Америке в 2013 году. И что в результате? Они потеряли 10 процентов урожая. Вот цена технологичности в посевах. Если бы мы технологично отсеялись в 2009 году, мы бы потеряли 10–15 процентов урожая, это бы не привело к обвальному показателю по урожайности.

Тогда же мы эмбарго объявили. Оно действовало с 15 августа 2010 года. Я кричал, что мы опять делаем катастрофические, чудовищные ошибки в регулировании. Тем не менее было введено эмбарго. В 2010 году после урожайного 2009-го у нас были самые высокие на тот момент переходящие запасы — более 26 миллионов тонн. А урожай, по официальным данным, составил 60,9 миллиона. Если сложить одно с другим, то это почти 87 миллионов тонн ресурса. Объявлено эмбарго на экспорт. А потребление на тот момент составляло 78 миллионов тонн. Так зачем было вообще закрывать экспорт? Установили бы лимит, дали бы восстановиться экономике нормально, и мы бы дальше отсеялись, восстановили бы производственную базу. А в результате мы после 2010 года восстанавливались в течение двух лет, прежде чем рынок нормализовался. Плюс к этому эмбарго привело к большому накоплению запасов. В 2011-м был резкий всплеск экспорта, когда отменили эмбарго. Мы даже экспортировали ресурсы, которых по балансу считалось, что нет. Считаем баланс — ячмень закончился к весне, а экспорт идет. Откуда этот ячмень брался? И так до конца сезона, никакого дефицита на внутреннем рынке не было.

Ко мне тогда приезжал глава района Саратовской области посоветоваться. Я в конце разговора спрашиваю: «А что в районе-то у вас?» Он говорил, что все плохо, 100 процентов площадей в районе списали на засуху. Я спрашиваю: «У вас урожай — ноль?» А он: «Нет, 100 тысяч собрали».

Так и работало. По моим расчетам, реальный урожай был не ниже 67 миллионов тонн. А эмбарго было еще и неразумно сделано. Мало кто знает, но мы запрещали не экспорт.

— А что?

— Тогда была история, что в 2010 году на Дальнем Востоке отгрузили японцам лодку зерна. 11 августа они оформили все документы, даже штамп стоял, выпуск таможней разрешен. Это уже их товар. Но у судна сломался двигатель. Пока ремонтировали, наступило 15 августа. Они попытались выйти, а пограничники говорят, что нельзя. Читайте постановление. А в нем было написано, что с 15 августа запрещен вывоз с российской территории. Не экспорт запрещен, а вывоз с российской территории. И какая разница, что ресурс японский? Вывоз-то запрещен! В итоге лодка стояла в порту полгода. Понимаете абсурдность ситуации?

А знаете, сколько мы тогда дробленки вывезли за время действия эмбарго? 800 тысяч тонн. Дробленое зерно не попало под эмбарго. В итоге специально дробили зерно, что удорожает ресурс, хотя дробленка дешевле цельного зерна. Поставили рекорд по экспорту дробленки.

— Мы с вами обсудили множество факторов, которые могут повлиять на следующий урожай. Как думаете, сколько можем в итоге посеять и собрать?

— Я не берусь в роли оракула выступать, не берусь какие-то цифры называть. Не знаю. Это зависит в конечном итоге от того, насколько долго продлится ситуация с остановкой Азовского бассейна и ограничениями по Черноморскому бассейну. Чем дольше продлится, тем более рискованно выглядит ситуация, тем хуже будут обстоять дела с осенним севом. Сколько будет недосев — зависит от сроков. Мы начинаем озимые сеять в конце августа – начале сентября.

— Предпосылок для роста внутренних цен тоже нет?

— Откуда им взяться? Запасы огромные, излишков выше крыши. У нас на внутреннем рынке классический кризис перепроизводства, и ему конца и края не видно. Даже возобновление отгрузок в Черным море уже не остановит это падение цен, потому что внутренний рынок встал на паузу. А ведь уже сейчас излишки накапливаются от недогрузов на экспорт, их придется рассасывать в течение какого-то времени, если восстановится ситуация с отгрузками. Даже возобновление отгрузок от этих излишков никак нас не избавят, они уже давят на рынок. Поэтому это просто кризис перепроизводства. Да, он во многом рукотворный, то есть неестественный кризис перепроизводства. У нас нет какого-то огромного урожая, который продавливает цены. Неликвидность искусственная по зерну.

Нам нужна помощь государства, чтобы повысить ликвидность. Для этого запустите какие-то инструменты повышения ликвидности и дайте возможность переждать тяжелую ситуацию, отсрочив выплаты по кредитам и так далее. Хоть что-то предпринимайте, какие-то усилия! Надо спасать Отечество, крестьянское Отечество. Это уже пожар, который горит, его уже надо тушить. Можно было профилактикой его как-то нивелировать. Но уже горит, пожар надо уже тушить.