Михаил Беляев: «В странах с развитой экономикой инфляция – это продукт жадности продавцов»

Известный экономист Михаил Беляев: «Инфляция у нас до сих пор остается высокой, в районе 6 процентов» Фотография предоставлена Михаилом Беляевым

«Можно и нужно ограничивать необоснованное повышение цен»

— Михаил Кимович, как чувствует себя российская экономика по итогам первого полугодия? Какие позитивные и негативные тенденции наблюдаются?

— Особые позитивные тенденции мне выделить трудно. Единственное, что можно отнести к позитиву, — это отсутствие явных кризисных явлений в экономике. Какие-то отрасли, которые связаны с военно-промышленным комплексом и обрабатывающей промышленностью, все-таки показали плюс.

Говоря о темпах роста, я видел разные цифры — 1,3 процента, где-то полпроцента. Это, конечно, не ноль, не минус, но все-таки очень близко к депрессивному состоянию. Отрасли базовой индустрии, такие как металлургия, показывают минус. Общий индекс валового внутреннего продукта вытягивается в основном за счет торговли и услуг. Кроме того, у нас любят ссылаться на обрабатывающую промышленность, что она вроде бы неплохие темпы показывает, неплохое состояние, но мы должны понимать, что это не результат работы чисто экономического механизма, это результат денежной шприцовки, через бюджет. Тоже нормально, но это не тот механизм, который вел бы нас к повышению эффективности производства.

Есть успехи во внешней торговле. Связано это прежде всего с тем, что выросли цены на нефть, а поставки наши не снизились. Но мы должны понимать, что внешняя торговля может быть хороша для небольших государств. Крупные государства — это внутренняя экономика, ее сила. И бюджет должен наполняться от внутреннего производства. У нас почему-то есть такое представление, что деньги зарабатываются только за границей. Это, видимо, бытовое перенесение мысли о том, что если вы можете заработать деньги, продавая какой-то свой товар на ярмарке или еще где-то, то же самое происходит и со страной.

На самом деле наполнение и бюджета, и валового внутреннего продукта, и товарного рынка происходит из ритмичного и динамичного развития и работы многоотраслевой внутренней экономики. Именно это является источником силы и фундаментом экономического развития страны.

Что еще наталкивает на грустные размышления? То, что у нас застопорился инвестиционный процесс. А он и не может быть иным, потому что денежно-кредитная политика такая, которая не располагает к тому, чтобы активно развивалась экономика. У нас обычно любят ссылаться на то, что в стране невысокий уровень безработицы, 2,2%. Сейчас почему-то с радостью отмечают, что он чуть-чуть растет, тем не менее мы должны понимать, что эта занятость у нас тоже в известной мере витринно-искусственная. Многое свидетельствует о том, что у нас не очень высокая эффективность производства, которая требует рабочих рук. Это происходит в то время, когда уже многое заменяется робототехникой и вовсю внедряется искусственный интеллект.

На самом деле невысокий уровень безработицы свидетельствует о том, что у нас производство и экономика требуют повышенного количества живого труда. Это дает козырь для Центрального банка, который неизвестно почему, когда ему говорят о том, что надо бы снизить ставку для оживления экономики, ссылается на то, что у нас дефицит рабочих рук и поэтому он не может предоставить экономике возможность активно работать с более дешевыми кредитами, с более льготными денежными параметрами, хотя, в общем-то, это совершенно не дело Центробанка. Его дело — дать возможность экономике работать, а уж где взять рабочие руки, предприниматели разберутся сами. Да и при нормальном финансировании они найдут способ для того, чтобы выстроить свои процессы таким образом, чтобы они работали на более экономном использовании физического и живого труда.

Инфляция у нас до сих пор остается высокой, в районе 6 процентов.

— Это много для нас в нынешнем состоянии, раз ЦБ выдвигает данный показатель в качестве главного аргумента удержания высокой ключевой ставки?

— Я не скажу, что это очень высокий показатель, но отрицательный момент этой инфляции, я об официальных цифрах говорю, заключается в том, что она действительно дает аргумент для того, чтобы удерживать ключевую ставку на высоком уровне, поскольку ЦБ считает, что ему непременно надо эту цифру дожать до 4 процентов. Но природа инфляции в любой современной рыночной экономике не денежного характера. Деньги находятся под контролем, за исключением немногих (в основном развивающихся) стран, где инфляция денежная. Во всех странах с развитой экономикой — инфляция. Рост цен — это продукт жадности продавцов. Для того чтобы ограничить их аппетиты, существуют антимонопольные ведомства. Но у нас почему-то это не очень признается. У нас верят Центральному банку, который все еще считает, что инфляция — это исключительно денежный феномен и его надо давить с помощью жесткой денежно-кредитной политики. Но мы видим, что эти 6 процентов достаточно устойчивы.

К этому следует добавить, что одна из больших ошибок в экономике — попытка сослаться на динамику прошлых лет, когда действительно инфляция с более высоких цифр дошла до 6 процентов, но это не значит, что данный метод будет действовать и в дальнейшем. Тогда влияли другие факторы. Но ЦБ записал это себе в заслугу, уверяя в правильности жесткого курса в области денежно-кредитной политики. По времени это совпало, и в Центробанке сказали, что это плодотворный метод борьбы с инфляцией. Однако мы видим, что из этого получается. Что инфляция как была 6 процентов, так и остается, а уж наблюдаемая инфляция, то есть та, которая ограничивается набором продуктов, назовем их социально значимыми, или повседневного спроса, намного выше. Так вот эта наблюдаемая инфляция или инфляционные ожидания вообще в районе 14 процентов. То есть видим, что тут успехов никаких нет, зато очень здорово все это сказывается на денежно-кредитной политике Центрального банка и в конечном счете на зажиме экономики. А зажимаются темпы роста экономики, значит, все вытекающие отсюда последствия сказываются и на наполнении бюджета, и на внешней торговле, и так далее.

— Несмотря на удержание ставки на высоких этажах, инфляция не снижается, а по целому ряду важнейших направлений увеличивается. В частности, по данным Росстата, цены на картошку год к году выросли на 15 процентов. А в лидеры по годовому удорожанию выбилась капуста, плюс 24 процента. Кроме картошки и капусты, высокими темпами дорожают лук и свекла; перестала дешеветь морковь. А еще пару месяцев назад овощи из борщового набора были среди лидеров по удешевлению, год к году. Выше уровня инфляции (выше 6 процентов) дорожают уже многие базовые продукты: кроме овощей из борщового набора, это курятина, рыба, сахар, яйца, гречка. К этому добавляется топливная составляющая, которая начинает играть все бо́льшую роль в цене товаров и услуг. Что происходит и каковы прогнозы на второе полугодие?

— Когда я еще молодым человеком в 1970–1980-е начинал работать в Институте мировой экономики и международных отношений, а это академический институт, в Западной Европе была сложная ситуация. Там фиксировались нулевые темпы роста экономики, а инфляция почему-то была высокой: в Италии подскакивала до 20 процентов, в Германии — до 10–12, в Англии и Франции — в промежутке 12–15. В Англии чуть похуже, там еще нефть не раскопали, а во Франции чуть получше. Ученые были в растерянности. У них обычно считалось, что инфляция сопровождает только темпы роста экономики, и они никак не могли понять, почему при нулевых фактически темпах роста, а то и отрицательных, возникает инфляция. Вот тогда появился термин «стагфляция», от английских слов stagnation и inflation, то есть инфляция при нулевых темпах роста, при стагнации производства. Они и мы стали исследовать эту проблему.

Для нас это был пропагандистский момент, а для них — практический. Им надо было что-то делать с этим. Теперь подчеркиваю, что это не результат кабинетных исследований, не семинарских рассуждений, а реального исследования реальной ситуации на рынке. К чему они пришли, к какому выводу? К тому, что инфляцией надо называть любой рост розничных цен. Может быть, тогда это звучало несколько непривычно, потому что определение в то время было такое: переполнение каналов денежного обращения избыточной денежной массой, что вызывает обесценение денег и рост цен. Смотрят: никакой избыточной эмиссии денег нет, но цены почему-то растут. Стали исследовать и увидели, что формула спроса и предложения, то есть избыточного предложения денег, которое должно соответствовать товарной массе, не устарела, но в тот момент лишней денежной массы просто не было, не в ней вина. Все было под контролем, а цены росли.

И тогда поняли, что есть такое понятие, как «монополизация рынка». Для компаний движущая сила — это получение прибыли, а прибыль легче всего получить через повышение цен. И поскольку образовался диктат продавца на рынке, то он взвинчивает цену независимо от денежной массы. Они получили власть над рынком. Об этом, кстати, еще в 1920–1930-е писал американский экономист Гардинер Койт Минс. Он это назвал администрируемыми ценами, но это тогда было не так выпукло, и война затушевала это его исследование, не до цен было, не до теорий. И второй раз о нем вспомнили в тот период, о котором я вам сейчас рассказываю.

Так вот, они поняли, что происходит, и придали полномочия своим антимонопольным ведомствам. Антимонопольные ведомства — одни из самых могущественных, особенно в Соединенных Штатах, да и в Англии, которой я занимался. Не надо думать, что они занимаются только монополями. Они как раз занимаются феноменом инфляции, когда продавцы вздувают цены по своему усмотрению. Они мониторят эти цены и имеют полномочия по сдерживанию их роста.

— У нас же вроде тоже есть антимонопольное ведомство. В рамках его компетенций или безотносительно их, этот вопрос разве не поднимается?

— У нас, когда этот вопрос поднимается, то тут же передергивается в том направлении, что мы не можем ограничивать цены, потому что, во-первых, это, дескать, уже будет нечто из разряда административной экономики, а во-вторых, будет тут же дефицит. Действительно, если ограничивать цены, то будет дефицит. Но можно и нужно ограничивать необоснованное повышение цен.

Разницу чувствуете? Например, это то, что напрямую относится к нашим бензинщикам, которые из года в год повторяют один и тот же цирк с конями. Они заявляют, что у них якобы какие-то дефициты во время посевной, а посевная каждый год бывает, и каждый год они повышают цены в связи с этой самой посевной. В этом году им еще Ормуз очень здорово помог, поэтому они уже совершенно распоясались, как могли. А так, если вы обратите внимание, у нас растут цены то на гречку, то на постное масло, то на квартиры, то на автомобили, и все одно и то же. Ссылаются на спрос и предложение. Справедливости ради надо сказать, что да, действительно, спрос, который превышает предложение, может повышать цены. Но только в том случае, когда существует дефицит предложения. Сам по себе увеличенный спрос еще не повод для того, чтобы продавцы увеличивали цены. Когда появляется в результате повышенного спроса дефицит, вот тогда разрыв уравновешивается повышенными ценами. Но когда просто спрос как таковой, более активный, более оживленный, но дефицита нет, это не есть основание для повышения цен. В этом вся проблема, которую ни депутаты, ни министры, никто не знает и знать не хочет. Тем более Центробанк. Так что теперь про картошку, морковь и прочее все становится на свои места.

Еще на что хотел бы обратить внимание. Уже 35 лет прошло с момента исчезновения плановой экономики, а у нас почему-то в мозгах до сих пор сидит, особенно у законодателей, что цены назначаются от издержек. Что издержки повысились, выросли расходы на топливо, на логистику, к этим издержкам они прикинут еще какие-то приличные 10 процентов джентльменские, и вот это будет конечная цена. Ничего подобного. Бензинщики (да и остальные, просто торговцы бензином на памяти) цены вздувают по-своему усмотрению, и верхнего потолка для вздувания цен при монополистической ситуации на рынке не существует. Пока они или не упрутся действительно в ограниченный спрос со стороны или населения, или промышленного спроса, неважно, когда действительно перестанут это покупать, или пока они не получат оплеуху от самого высокого руководства нашей страны. Но при этом цены не снизят. В лучшем случае притормозят повышение. Даже термин есть — «храповое колесо», которое крутится только в одну сторону.

— Какой вы видите инфляцию во втором полугодии?

— Вы же видите, что никаких усилий для того, чтобы сдерживать цены, нет. Наоборот, везде и всюду, как только попытаешься об этом сказать, тут же начинается: мы не можем ограничивать цены, мы не можем возвращаться к плановой экономике, у нас будет дефицит, у нас будет то, у нас будет другое. В смысле негатива. Но почему-то это можно делать в Англии, во Франции, в Японии, в Соединенных Штатах. У нас почему-то нельзя. Я понимаю почему. Потому что существует промышленное лобби, которому совершенно не надо, чтобы был какой-то контроль за повышением цен.

Только в отдельных случаях, когда это уже приобретает какой-то экстраординарный характер, как с бензином, они получают окрик с самого верха. Я имею в виду антимонопольное ведомство. Вот тогда оно отрывается от кресла и идет что-то исследовать. В результате все это вылилось, например, по бензину в то, что как-то нехотя, очень осторожненько антимонопольное ведомство пришло к выводу, что да, где-то там был картельный сговор. Хотя на самом деле никакой картельный сговор не нужен. Антимонопольное ведомство идет по ложному пути. Оно ищет монополию. Оно ищет картельный сговор, а его найти невозможно. Потому что есть такое понятие, как «концертированные» действия. От слова «концерт», то есть согласованные. Бензинщикам не надо собираться в кафе «Одуванчик» или в колонном зале Дома Союзов и принимать решение по повышению цен. Они, извините, одним местом чувствуют действия друг друга, и, поскольку объединены одной и той же идеей получить повышенную прибыль в результате повышения цен, они так и действуют. Не сговариваясь.

«Военное производство с одной стороны, оживляет обрабатывающую, химическую промышленность, разного рода высокотехнологичные производства, поскольку выпуск вооружений и военного имущества требуют и металл, и резину, и различные материалы, и приборы, и все на свете» Фото: © Евгений Биятов, РИА «Новости»

«Почти пять лет нашей специальной военной операции, конечно, уже тяжело сказываются на бюджете»

— В мае уже бывший главный экономист ВЭБа Андрей Клепач озвучил некоторые цифры по оборонным тратам и динамике в ВПК. Он, в частности, говорит о расходах на оборону в 8 процентов ВВП или выше. На ваш взгляд, это много и как долго можно удерживать такие расходы при текущем состоянии экономики?

— 8 процентов ВВП на военные расходы — это, конечно, много. И дело не в том, что сами 8 процентов выдерживать трудно, а именно много по отношению к состоянию внутренней экономики.

Военное производство обладает определенной спецификой. С одной стороны, оживляет обрабатывающую, химическую промышленность, разного рода высокотехнологичные производства, поскольку выпуск вооружений и военного имущества требуют и металл, и резину, и различные материалы, и приборы и все на свете. То есть экономике как бы дается импульс. Это, кстати, та ошибка, которую сейчас делают западноевропейцы, пытающиеся свою экономику раскрутить через военно-промышленный комплекс. Это для них стандартный ход. Для Америки тоже, но особенно это характерно для Западной Европы. У нас то же самое. Да, вроде бы можем сказать, что военная раскрутка влияет даже положительно на экономику.

Но есть и другая сторона, которую надо учитывать. Она заключается в том, что военная продукция не используется в дальнейшем экономическом обороте. Танки стоят в ангарах, пушки там же. Значит, весь металл, который на них затрачен, стоит абсолютно бесполезно. Уже не говоря о снарядах и прочих боеприпасах и беспилотниках, которые просто на поле боя взрываются и исчезают или лежат на складах, как мы знаем, тысячами тонн, и никто не знает, что с ними делать. Потому что уничтожение тоже стоит денег. Промышленность работала, ресурсы затрачены, металл и черный, и цветной, и редкоземельный, и компьютерное оборудование сверхдорогое, — все стоит и дальше ни в каком обороте не участвует, и никто им не пользуется. То есть военная продукция вроде дает темп роста и загруженность мощностей, но конечная продукция заставляет очень крепко над всей этой целесообразностью задуматься.

Теперь возвращаемся к прямому ответу на вопрос. Дело не в том, что 8 процентов экономика не может выдержать. Экономика не может выдержать, когда у нее нулевой темп роста. Вот в чем вся проблема.

8 процентов — это, конечно, высоко. Мы видим, что Трамп от Западной Европы требует 5 процентов ВВП военных расходов, и они от этого стонут, в истерику впадают. Ну и мы тоже это у себя отмечаем, что 5 процентов — это слишком большие требования, а у нас целых 8.

Вот почему нам нужны темпы роста производства, которое у нас тормозит Центральный банк с помощью своей ключевой ставки. Вот в чем вся проблема. И я думаю, что эти почти пять лет нашей специальной военной операции, конечно, уже тяжело сказываются на бюджете, и мы видим, что дефицит очень большой. Но он не столько из-за военного производства, хочу еще раз это подчеркнуть, сколько из-за политики ЦБ, который не дает возможности экономике развиваться. Но его почему-то все поддерживают.

— За первое полугодие Россия продала 44 тонны золота, и оно становится важной частью экспортной выручки. Россия и Турция — две страны, которые активно распродают золото. Общий же мировой тренд, наоборот, скупка золота Центробанками. По данным всемирного золотого совета, спрос Центробанков на золото во втором квартале 2026 года обновил рекорд. Это из-за СВО и санкций мы ситуационно распродаем золото вопреки общемировому тренду или это какая-то стратегия?

— Хоть золото до сих пор и остается, скажем так, денежным эквивалентом, тихой гаванью и самым надежным активом, куда уходят деньги для того, чтобы их сохранить и сберечь ресурсы, в том числе и на государственном уровне, его значимость переоценивать ни в коем случае нельзя. Прямой связи между золотым запасом и внутренними ценами, внутренним благополучием в экономике не существует. Тем не менее золотой запас нужен. Для чего? Как считается, он должен покрывать двухмесячный объем импорта на случай экстраординарных событий. Этого достаточно для золотовалютных резервов Центрального банка.

Золотовалютные резервы состоят из металлического золота, из валютного компонента, который размещен частично в физической форме, частично на счетах, и так называемой резервной позиции в Международном валютном фонде.

У нас сейчас задолженности перед МВФ нет. Но тем не менее определенные позиции там есть. Мы все еще члены Международного валютного фонда, и, когда возникнет потребность, мы можем туда обратиться и практически в автоматическом режиме получить деньги для наших нужд и потребностей.

Золотовалютные резервы существуют для того, чтобы их использовать в чрезвычайных ситуациях. Сами по себе, когда лежат, они никакого влияния ни на что не оказывают. Ни на валютный курс, ни на инфляцию, ни на что. Это статистическая величина. Они вступают в игру только тогда, когда их можно будет использовать.

Если золотовалютные резервы ниже определенного уровня, пока не наступила чрезвычайная ситуация, ничего страшного. Если они выше определенного накопленного уровня, тоже не значит, что страна находится в какой-то необыкновенно благополучной зоне. Конечно, может быть, это и хорошо, но чрезмерное накопление золото-резервных мощностей тоже ни к чему. Это значит, что те деньги, которые можно было бы использовать для внутреннего оборота, для поддержания экономики или еще для чего-то, просто лежат мертвым грузом, потому что золотовалютные резервы не приносят вам никаких доходов.

Теперь делим их на две основные части. Там есть металлическая часть, золото, то, о чем вы задали вопрос, и валютная часть. Во всем мире она в основном представлена долларом, поскольку, во-первых, экономика США — номер один в мире (хотя некоторые экономисты уже считают, что номер два, после китайской, это как считать) и, во-вторых, мировая торговля главным образом идет в долларах. Не потому, что США совершили какой-то силовой захват, а по той причине, что американская продукция крупно представлена на мировом рынке. Значит, доллар является валютой, наиболее предпочтительной для того, чтобы в ней формировать валютные резервы. Конечно, в корзине по чуть-чуть представлены и евро, и юани, и фунт, и йена, но в основном это доллары.

Когда возникала турбулентность на мировых рынках, когда было что-то насчет невзгод в экономике Америки, возникали какие-то опасения, связанные с трамповской политикой, действительно появилась тенденция, когда банки стали предпочитать накапливать металлическую часть своих резервов. Потом эта тенденция после масштабных закупок встала на паузу, но сейчас закупки золота возобновились, поскольку вновь турбулентность растет, на Ормузе ничего не утихает, угроза того, что конфликт может расползтись, остается, сохраняются проблемы с нефтью и прочее. Это и без меня все хорошо знают. Поэтому, конечно, лучше накапливать твердую, осязаемую металлическую часть, чем долларовый актив.

Теперь о Турции и о нас. В Турции бушует высокая инфляция, и местные экономисты, видимо, плохо читают учебники или не те учебники читают. Им почему-то казалось, что если они будут накапливать золото, то у них каким-то образом исчезнет инфляция. Она там под 40 процентов была, а они золото накапливали, активно покупая его на международном рынке. Кстати, тогда, когда цены на золото взвинчивались, там даже цена была 5,6 тысячи за унцию — это как раз в основном свирепствовал турецкий [центральный] банк, который закупал это золото в надежде, что он таким образом укрепит лиру. Потом провал на рынке до 4 тысяч за унцию произошел, когда турки наконец сообразили или кто-то им подсказал, что это бестолковое занятие и они излишнее золото сбросили. А рынок золота очень чувствительный. Там стоит чуть-чуть появиться лишнему товару — и цена падает. Закон спроса и предложения там как раз действует в полный рост, и он очень жесткий. Поэтому цена упала до 4 тысяч, потом чуть-чуть рынок успокоился, нашел свое равновесие, и сейчас центральные банки опять подкупают золото в связи с ближневосточными делами.

Я так долго рассказываю, чтобы было понятно, что у нас. Мы золотодобывающая страна, и для нас золото играет двойную роль. Одна часть идет в накопления минфина и Центрального банка (кстати, он золото закупает у производителей металла), а вторая часть избыточна по отношению к резервам, которые потребны для ЦБ, — это обычный экспортный товар. То есть мы его продаем.

— Согласно мониторингу текущих тенденций в экономике, подготовленного АРБ в августе 2026-го, финансовые результаты предприятий на протяжении двух последних лет стабильно ухудшались, и если стагнация роста оборота сохранится в дальнейшем, то в условиях сдерживания спроса и кредитования риск дальнейшего сжатия как производственных и инвестиционных возможностей предприятий, так и снижения роста ресурсной базы банков усилится. Это действительно так?

— Конечно, так. Если говорить о банках, то они работают отраженным, как я это называю, светом от реального сектора экономики. Это финансовый сектор и реальное производство, куда мы включаем и промышленность, и сферу услуг, и сельское хозяйство, и все остальное. И банки работают не в замкнуто циркулирующей экономике, не в чисто денежно-финансовой сфере. Хотя, наверное, у кого-то такое представление есть, что у них там внутри крутится какая-то масса денег и они этим только и занимаются. На самом деле финансы — это ресурс, а деньги — это инструмент. Они подпитываются из реального сектора экономики. Если у реального сектора экономики последние два года, как правильно отмечено, а может быть, даже еще больше, темпы роста плачевные, значит, и денежно-кредитная сфера не имеет достаточной подпитки. Потому что все берется из реального производства, а вовсе не из финансового. И когда у вас сужается или как минимум не растет валовой продукт, то сужается та база, та субстанция, с которой работают банки.

Так что банки находятся в незавидном положении. И если низкие темпы роста будут продолжаться, а нам их до 2028 года в ярких перспективах особо никто не рисует, то и для банков это будет не очень хороший результат, если предприятия не могут брать деньги по существующему проценту. Если затухает кредитование, если кредитование может развиваться только с помощью бюджетной шприцовки, то, естественно, и у банков сужаются возможности.

Конечно, мы сейчас видели, что у них по отчетности достаточно все благоприятно, но это крупнейшие банки, структурообразующие, которые опять-таки привязаны к военно-промышленному комплексу и обрабатывающей промышленности, участвующие в льготном кредитовании, то есть приобщены к бюджетным ресурсам, вот они действительно получают прибыль повышенного характера. А все остальные вынуждены сидеть на голодном пайке. Какое-то время они, конечно, протянут, но мы понимаем, что любое время заканчивается.

«Валюта страны с нулевыми темпами роста и достаточно высокой инфляцией просто обречена на удешевление» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Считается, что экономика может работать на кредите, который ниже 8 процентов»

— А что у нас с валютным курсом сейчас происходит?

— У Центрального банка развязаны руки по поводу назначения валютного курса, и он длительное время своим волевым решением ставил и рисовал его таким, какой казался ему нужным, потому что для него это был единственный показатель, что он все делает правильно. Довольно долго он держал курс на уровне 70 с чем-то рублей за доллар. Когда курс определялся на бирже, он был близок к экономически обоснованному, поскольку опирался на реальные внешнеторговые сделки. Но когда в результате санкций нам запретили сделки в долларах и евро, курс стал ориентироваться на чисто спекулятивные операции. К тому же Центральный банк тогда сказал, что он будет привлекать еще какую-то отчетность для корректировки и выведения конечного курса и объявления его стране. Какую отчетность, о чем отчетность, в каком объеме, почему, он не раскрывал. Но зато это развязало ему руки для того, чтобы объявлять, что мы на основании межбанковского рынка и еще чего-то назначили курс вот такой.

Но экономика же подчиняется объективным законам. В это время, несмотря на то что Центральный банк рисовал эти циферки по поводу крепкого рубля на радость всем, складывалась такая ситуация, что курс валюты должен быть другим, то есть намного ниже. Поскольку на курс влияют фундаментальные факторы, макроэкономические показатели. Валюта страны с нулевыми темпами роста и достаточно высокой инфляцией просто обречена на удешевление. Все остальное: налоговые периоды, экспортная выручка и прочее, чем любят оперировать эксперты, не более чем «зубчики» на снижающейся прямой, отражающей фундаментальный курс.

В конце концов, рисование курса продолжаться долго не могло, поползли показатели и по экспортерам, и по импортерам. Экспортеры стонали, поскольку получали меньшую рублевую выручку, а что касается импортеров, то повышенный курс рубля должен снижать цены на импортные товары. Он снижает цены на импортные товары, но это происходит только в том случае, если нет диктата продавцов, которые назначают свои цены на внутреннем рынке. И получалось, что просто увеличивались прибыли импортеров. Я объясняю, почему цены на импортные товары не упали, хотя при таком повышенном курсе национальной валюты должны были бы упасть по теории. Потому что продавцы никогда сами не снизят цены.

Я еще весной говорил, что курс должен опустится до 85 рублей за доллар. Мне после этого СМИ звонить перестали и начали звонить тем, кто рассказывал журналистам о курсах в привязке к нефти, о выручке от ее продажи, о каком-то налоговом периоде, вот о всякой такой второстепенной ерунде. Это очевидно приятнее слушать. Действительно, это оказывает влияние на курс валюты, но только очень незначительно и на очень краткосрочном периоде.

Представьте себе, что вы нарисовали снижающуюся линию — это курс рубля по отношению к доллару под воздействием фундаментальных факторов. Ну а на ней нарисуйте зубчики вверх и вниз — это то, что где-то там влияет. Выручка, какие-то нефтяные цены, налоговые периоды, спрос со стороны туристов, хотя уже 20 лет как цена нефти не оказывает прямого воздействия на валютный курс рубля. Тем не менее у нас любят как попугаи это все твердить. Действительно, цена нефти влияла, когда у нас внешнеторговый баланс фактически наполнялся нефтью. Тогда, да, действительно, цена нефти напрямую оказывала влияние на курс рубля. Сейчас мы с этой нефтяной иглы, слава богу, слезли, у нас есть другие товары, которые работают во внешнеторговом балансе. Поэтому фатальной связи между ценами на нефть и курсом рубля не существует. Вот почему курс рубля снижается и будет снижаться дальше. То, что к концу года мы 90 рублей за доллар увидим, можно гарантировать.

— Дефицит бюджета по итогам 6 месяцев оказался равен 5,73 триллиона рублей (около 5,8 процента нашего ВВП) — в 1,7 раза больше, чем годом ранее. А в январе – июле составил уже 6,45 триллиона рублей, сообщила пресс-служба минфина. То есть чуть больше чем за месяц дефицит увеличился почти на 800 миллиардов. Как вы прокомментируете создавшееся положение и его перспективы?

— Еще раз говорю, у нас нулевые темпы роста экономики. А это из-за того, что Центральный банк упорно держит на высоком уровне свою ставку, сейчас 14 процентов. То, что он ее снижал, неважно. Важно то, что здесь и сейчас и что будет в ближайшее время. А надежд на ее снижение мало. Посмотрите, как ЦБ себя ведет. В мае он почему-то вообще пропустил снижение. А июньско-июльские просто издевательские снижения ключевой ставки на 0,25 процента произошли и то только после того, как они получили окрик со стороны президента. Они и тогда ничего бы не понизили. Но поскольку там какие-то совещания были и президент, правда, мягко, но свое слово сказал, оно и мягко сказанное достаточно влиятельное, ЦБ не смог отказать и снизил, но на издевательские 0,25 процента. А в июле опять повторил. Правда с пафосом назвал это каким-то циклом снижения. Потом пошли всякие публикации, измышления насчет того, что снижение ключевой ставки на что-то там повлияло и что-то взбодрило, хотя в реальности это далеко не так.

Центральный банк продолжает ссылаться на высокую инфляцию и в толк не берет, что это монополистическое ценообразование. Он ссылается на инфляцию, значит, из-за этой инфляции он держит высокую ключевую ставку, а она тормозит все развитие. Если нет развития экономики, то нет наполнения бюджета. Вот это надо понять.

Можно придумать еще какие-то налоги. Но на 7 триллионов я не представляю, какие можно придумать налоги. Это вообще всех посадить на ноль, на какую-то баланду с хлебом. Нефть тут не поможет и никакой экспорт — тоже. Почему-то считается, что из нефти все можно сделать. Ничего ты из нефти не сделаешь, 7 триллионов ты не закроешь никогда. Все берется только из внутренней эффективной экономики. А внутренней эффективной экономики при 14 процентах ключевой ставки быть не может. Когда к Центральному банку с этим делом обращаются, он тут же начинает передергивать. Он говорит: «Мы не можем резко снизить ключевую ставку». Резко не надо, резко никто не говорит. Резко действительно ее нельзя снизить, потому что это перекосит всю экономику. Почему можно резко повысить, а резко снизить нельзя? Резко повысить можно, потому что, когда идут какие-то экстраординарные события, действительно нужно предпринимать резкие оперативные движения для того, чтобы купировать внезапный негативный момент. А дальше уже смотреть и снижать постепенно. Но не по 0,25 процента. Пока 14 процентов, можно и по проценту снижать. Хотя очень спорно, зачем ее надо было вообще поднимать до такого уровня. Условий для таких действий совершенно никаких не было, кроме этой самой инфляции. А инфляция, мы уже выяснили, получается вовсе не от денег. Конечно, чем ближе потом будет к приемлемым для экономики цифрам, там уже и по проценту нельзя будет снижать. Там по полпроцента, по 0,25. Но это когда подойдет к тем цифрам, на которых может работать экономика.

— Какие это цифры?

— Считается, что экономика может работать на кредите, который ниже 8 процентов, потому что средняя прибыльность промышленности от 10 процентов, ну максимум 15 процентов. Поэтому считается, что 8 процентов — эмпирически та цифра, тот порог, после которого экономика может начинать работать. При 14 процентах она работать не может. И мы видим, что у нас предприятия практически все в минусе.

Почему она не может работать? Любому предприятию необходим постоянно функционирующий инвестиционный процесс. Как его можно запустить? Сейчас только через бюджет. Потому что кредит дорогой, рентабельности для оплаты процентов не хватит. Но при ставке в 14 процентов даже акции нельзя разместить для того, чтобы привлечь деньги с фондового рынка, потому что ненормального, который купит акции при том, что банк дает 15 процентов прибыли, нет. Он деньги положит в банк и будет получать свои 15 процентов совершенно спокойно, а не покупать акции непонятно с какими дивидендами, перспективами и непонятно какого предприятия. Но самое главное, что если даже дадут деньги через бюджет и предприятие будет построено, то как оно будет работать? Оборотные средства-то нужны для повседневной деятельности, а они обслуживаются кредитом.

То есть построят завод, даже могут дать субсидии, льготные кредиты, еще что-то. Но льготные кредиты — это, кстати, тоже нагрузка на бюджет. Дает их коммерческий банк, но коммерческому банку же возмещают эти проценты между льготной ставкой и рыночной. Кто-то в таких условиях работает в убыток, только чтобы не закрываться. Кто-то начинает уходить в тень, еще куда-то. То есть много всяких фокусов. Поэтому, когда кто-то выступает с трибуны и говорит, что, да, ключевая ставка высокая, но предприятия все-таки работают, так надо не оправдывать такую деятельность, а понять, насколько она тормозит развития всех и каждого. Они работают вопреки этой ставке. Это служит не оправданием такой денежно-кредитной политики, а вызывает удивление, что они еще хоть как-то продолжают работать. Вот о чем идет речь.

— По данным Росстата, в январе – июне 2026 года реальные располагаемые доходы населения увеличились на 1,5 процента год к году против 8,7 процента за аналогичный период 2025 года. Таким образом, темпы роста сократились почти в 6 раз. Экономисты ожидают, что по мере исчерпания эффектов предыдущих лет замедление может продолжиться. Можем ли мы констатировать, что в реальном выражении население беднеет и замедление роста доходов будет способствовать продолжению этого процесса?

— Конечно, так и есть. Пока 1,5 процента — это неплохо. Но мы должны понимать, что производственный цикл считается завершенным, когда конечный товар реализуется на потребительском рынке. Не просто предприятие предприятию продало гайки-болты, оно эти болты и гайки куда-то привинтило, получило конечный продукт, конечный продукт прокрутился через потребительский рынок, и вот только тогда кругооборот капитала считается завершенным. Поэтому потребительский рынок — это важнейший компонент экономики. Если есть спрос и есть потребительский рынок, значит, есть цель и возможность производства, потому что нет смысла производить, если никто ничего не купит. Или купит меньше, чем произведено. Поэтому снижение покупательной способности потребительского рынка и сужение потребительского рынка — тревожный сигнал.

Я согласен, что 1,5 процента свидетельствует о том, что еще что-то выросло и каким-то образом потребительский рынок поглощает ту продукцию, которую производит промышленность. Но если эта тенденция продолжится, как ее отметили экономисты, то тогда случится банальный кризис перепроизводства.

Не будем забывать, что кризис перепроизводства в 1930-е напугал все страны, привел к власти Гитлера, в Америке вызвал колоссальную депрессию и новый рузвельтовский курс, который вытянул страну из кризиса строительством дорог и общественными работами, а потом помогли военные заказы. А там ведь был жуткий кризис, люди голодали, появилась массовая безработица в благополучных Соединенных Штатах. К нам работать приезжали.

Но кризис так напугал, что появилась теория Кейнса, которой пользуются до сих пор, и все последующие теории за Западе развивались под знаком антикризисности. То есть все что угодно, только не кризис перепроизводства.

«Это бомба, которая может взорвать экономику изнутри»

— С собираемостью налогов тоже есть проблемы. В частности, по так называемым неосновным налогам поступления упали почти на 40 процентов до 424 миллиардов рублей — по сравнению с тем же периодом 2025 года. В эту категорию входят, например, налог на дополнительный доход от добычи углеводородов (НДД), утильсбор, водный, земельный, транспортный и туристический налоги. Снизились поступления от бизнеса и граждан на специальных режимах налогообложения (УСН, ПСН, ЕСХН, НПД) — примерно на 22,2 процента. О росте теневого сектора говорят многие предприниматели. Каковы, на ваш взгляд, причины такого положения и чего ждать дальше?

— Да, самым главным источником доходов бюджета, конечно, являются налоги с юридических и физических лиц. Есть еще такое понятие, такой финансовый инструмент, как государственный внутренний долг. Ну и прибыль госпредприятий, которая в каких-то нужных бюджету объемах может изыматься. Это я перечисляю все возможные источники наполнения бюджета.

Что касается налогов, то их повышение — это не бесконечный процесс. Сейчас повысили и подоходный налог, и налог на добавленную стоимость, который моментально сказывается на конечной цене продукции, то есть инфляции. Ведь, как мы знаем, конечная цена продукции — это инфляция, а это дает дополнительную козырную карту в руки Центрального банка, который тут же будет ссылаться на то, что он не может понизить ключевую ставку, то есть еще один затык для развития экономики.

Таким образом, у повышения налогов есть вполне четкие определенные границы, выше которых их повышать нельзя. Я думаю, этот повышательный тренд в известной мере исчерпан. С физических лиц, может быть, еще что-то можно снять, с самых богатых, с шоу-бизнеса, но не 7 триллионов. Это колоссальная цифра.

Можно, конечно, заняться внутренними займами. Технически для этого нужно отпечатать бумаги государственного внутреннего займа (хотя сейчас можно и в электронной форме) и их кто-то должен купить. Предприятия или физические лица. Физическим лицам теоретически их можно продать, поскольку на счетах в банках лежит 70 триллионов рублей. Такой инструмент возможен. Но над этим надо работать, надо людей убедить, что деньги надо снять со счетов в банке, что надо купить бумаги, что государство вас не обманет, что, если это десятилетние бумаги, то 10 лет вам будут выплачивать купонный доход по ним.

Люди же помнят займы индустриализации, коллективизации, как они конвертировались, замораживались. У Брежнева была идея, что у нас будет единственное государство в мире, которое рассчитается полностью со своими гражданами. Хотя гражданами уже половина облигаций была выкинута на помойку. При товарище Сталине, которого сейчас все обожают, не только цены снижались, но еще и 10 процентов заработка выплачивалось облигациями, а партийцам — даже 20 процентов облигациями. Работник подписывался на 10 процентов оклада, на внутренний государственный заем. В результате, например, 100 рублей оклада, 90 дают на руки и на 10 облигаций. Идите домой и радуйтесь. Это же никто не помнит. Зато вам каждый апрель снижали цены. Причем снижали цены на какие товары? Те, которые и так были неликвидными, которые никто не покупал. А 10 процентов наличных денег забирали. Даже студенты, по-моему, со своей стипендией покупали эти облигации.

— Аналитики фондового рынка подсчитали реальную доходность российских акций за последние 23 года, и результаты оказались неутешительными — она на уровне 3,6 процента в год. По этому показателю Россия на 14-м месте в мире. Куда же вкладывать, если фондовый рынок дает так мало?

— Начнем с того, что фондовый рынок у нас не развит. Но фондовый рынок нужен не для того, чтобы кто-то процент получал. Это побочный эффект. Он для того, чтобы предприятия имели возможность черпать из него ресурсы, потому что капиталистические предприятия на собственные средства развиваться не могут. Как минимум 50 на 50. 50 процентов — собственные средства, 50 — привлеченные средства.

В периоды ускоренного развития ползунок несколько смещается, меньше получается собственных средств и больше привлеченных. Привлеченные средства — это кредиты и средства, которые привлекаются с фондового рынка. Кредит — это, конечно, хорошо, но кредит надо возвращать и платить проценты. В этом смысле фондовый рынок даже более предпочтителен.

Чем фондовый рынок более привлекателен? Вы выпускаете акции вашего предприятия, и у вас их кто-то должен купить. Вы их размещаете, то есть продаете не где-нибудь, а на фондовом рынке. Вы получили деньги для развития. Дальше люди, которые купили эти акции, считаются миноритарными акционерами, то есть микросовладельцами вашего предприятия. Чем это выгоднее кредита? Начнем с того, что вы их никогда не должны выкупать обратно. То есть вы их один раз продали — и все, больше вас судьба этих бумаг не интересует. Кроме тех моментов, когда вы по ним должны выплачивать дивиденды. Дивиденды — часть прибыли, которую вы получаете. Если вы не получаете прибыль, значит, вы и не выплачиваете дивиденды. Более того, у вас есть высший орган акционерного общества, как у коммунистической партии, это общее собрание акционеров. Они собираются, и руководство может сказать, что, мол, мы получили прибыль, но будем проводить модернизацию производства, вкладываться в это, значит, в этом году давайте мы дивиденды выплачивать не будем. Мы сейчас модернизируем производство, и вам это даст повышенную прибыль в следующем году. Кроме того, вырастет курсовая стоимость ваших акций, значит, вы в любом случае в плюсе. Вы поднимаете руки, голосуете за то, чтобы не получать дивиденды в этом году. А может, и в следующем. Зато вы становитесь совладельцем более мощного и ликвидного предприятия, передового, и ваши акции вам при необходимости будет легче продать на том же фондовом рынке и по более высокой цене.

Так что 3,6 процента — это закономерный итог состояния нашей экономики и состояния фондового рынка. Опять возвращаемся к тому, что экономика должна развиваться динамично, она должна быть эффективной, и тогда будут эффективные и динамичные предприятия, у них будет повышенная прибыль, а из повышенной прибыли будут более высокие дивиденды и доходность.

— Владимир Путин подписал закон о регулировании цифровых валют, устанавливающий комплексное регулирование оборота цифровых валют и цифровых прав в России. Документ определяет порядок функционирования криптообменников, цифровых депозитариев и прочих участников рынка, а также условия приобретения криптовалют инвесторами. О каких валютах речь — только о цифровом рубле или и о цифровом юане, биткоине и даже трамповской цифровой валюте?

— Мы их делим на два класса. Первый класс в цифровой валюте — это так называемый CBDC — Central Bank Digital Currency. Это то, что выпускает Центральный банк. Это цифровой рубль. Не буду забивать вам голову всякими тонкостями, скажу только, что CBDC имеет некоторые политэкономические особенности, которые не влияют на свойства этого рубля для простых граждан. Простому человеку надо усвоить, что это те же самые безналичные расчеты, но которые обслуживаются определенным цифровым алгоритмом, определенной специфической программой. Разница только в том, что он целиком и полностью базируется на площадке Центрального банка. Но самое главное, что деньги определяются не тем, из чего они сделаны, из пластика или бумаги (кроме денег из драгоценных металлов, которые стоят особняком). Все другие деньги, купюры имеются в виду, можно напечатать на бумаге, коже, пластике, на любом другом материале, от этого ничего не изменится.

То же самое и с цифровыми деньгами, то есть виртуальными. Это тот же самый рубль, те же самые деньги.

Существует и другой класс денег, хотя алгоритм может быть тем же самым. Деньги, которые выпускаются за пределами официальных структур. Это биткоин, эфириум и прочее. Это какая-то шайка-лейка придумывает какую-то якобы чудодейственную формулу, выпускает какой-то токен, и дальше начинается чисто психологическая раскрутка. Что они приравнены к деньгам и даже лучше. Но самая главная фишка этих денег, на мой взгляд, заключается в том, что за ними, очевидно, очень плотно стоят криминальные круги. Потому что главное достоинство этих денег в том, что они проходят вне контура официальных денежных структур. То есть они совершенно анонимны.

Майнинг этих валют пожирает какое-то невозможное количество электроэнергии, что, конечно, с продуктивной точки зрения является совершенно бесполезным процессом. Курсы этих валют абсолютно искусственно вздуваются, естественно, они привлекают определенное количество людей, которым хочется поиграть на этих валютах. Кому-то это может быть нужно для обслуживания теневого оборота, кому-то — как просто игрокам-трейдерам и прочее-прочее.

У нас в течение многих лет это было как-то полулегально. С одной стороны, вроде не поощрялось, но с другой — на это закрывали глаза. Поэтому майнили вовсю, и торговали, и продавали, и все что угодно. Но в конце концов, когда-то это надо было приводить в какой-то законодательный порядок. Хотя очень долго с этим тянули, и так и сяк, потому что за этим, понятно, стоят богатые дядьки. Последним не хочется, чтобы это кто-то вводил в какой-то регламент.

В конце концов, приняли это законодательство. Оно совершенно правильно признает эту криптовалюту имуществом. То есть хотя они в виртуальной форме, но признают все права и свойства имущества, а не денег. И расчеты в них запрещены совершенно правильно. Потому что если бы их приравняли к деньгам, то вы нарушили бы монополию Центрального банка на выпуск денег. А если вы нарушаете монополию на выпуск денег, это значит, что эти деньги могут влиться в официальный денежный оборот, его размыть, деструктурировать, а вслед за ним и деструктурируется вся экономика. Потому провели вот эту самую границу. Но провели ее, к сожалению, только на бумаге. Протечек в этом законе не знаю сколько. Например, никто вам не запрещает эти деньги переводить с кошелька на кошелек. А за что я вам перевожу на кошелек? Просто так я вам перевожу или вы мне ремонт в квартире сделали и я вам плачу криптовалютой?

Плюс разрешили покупать акции промышленных предприятий. Хорошо, если вы покупаете акции промышленных предприятий, уже выпущенные и уже один раз купленные. Но акции какого-то предприятия могут попасть в руки тому, кто заработал эти деньги не самым честным, не самым чистым путем, ворованной электроэнергией, полукриминальной и так далее. То есть вы криминальным деньгам открыли доступ к промышленному предприятию.

Еще хуже, если это IPO. То есть когда вновь выпущенные акции купили за биткоины. В результате такой сделки предприятие получило пустые деньги, пустые фантики, за ними ничего не стоит. В законодательстве это не предусмотрено, потому что они этого не знают.

Плюс еще можно рассчитываться этими деньгами по зарубежным контрактам. Но такой расчет предусматривает желание обоих торговых партнеров. То есть вы хотите рассчитаться с зарубежным партнером криптовалютой в обход доллара или евро, но он может ее не взять.

Есть и еще один нюанс. Вы открываете у себя за рубежом какую-нибудь фирму подставную и начинаете за какие-то якобы выполненные для вас маркетинговые исследования, еще какие-то услуги, которые дорого стоят, но на самом деле являются не более чем пачкой бумаги с циферками и буковками, переводить деньги туда на счет этой фирмы и таким образом обеспечиваете практически неконтролируемую утечку капитала.

Я вам привел только несколько примеров, а закон весь вот такой дырявый. И такое впечатление, что рукой того, кто писал этот закон, водил трейдер. То есть тот, кому выгодно, чтобы закон был написан именно таким образом, а не другим.

Резюмирую: самое плохое в этом законе то, что нет четкой границы между реальным использованием биткоина как средства платежа и обращения, и отделение его от внутреннего оборота. На бумаге это написано, но по функционалу оказывается, что эта граница действительно остается только на бумаге. И это бомба даже не замедленного действия. Это бомба, которая может взорвать экономику изнутри.