Хрупка и коротка
И стоит слишком мало
Жизнь чашки, и горшка,
И звонкого бокала.
Зато у черепков,
Осколков и обломков
В запасе даль веков,
Признание потомков.
Валентин Берестов
(1928–1998)
Черепки
Валентин Берестов
«Спит сегодня на земле»
Стихотворение Валентина Берестова «Черепки» представляет собой своеобразную философскую миниатюру. Построена она на парадоксе, поскольку само название сосредотачивает внимание на ломкости, хрупкости и бренности бытовой посуды, однако автор утверждает обратное, возводя «битую посуду» в ранг вечности. Он как бы подчеркивает, что настоящая прочность достигается не сохранностью формы, а переходом в новое качество — в археологический артефакт, реконструкцию формы и историческую память потомков.
Это довольно похоже на рассуждения одного героя Джерома К. Джерома из романа «Трое в лодке, не считая собаки», который заметил на камине в гостинице, где друзья остановились на ночь, фарфоровую собачку и вспомнил, что видел таких же собачек на множестве каминных полок. Это натолкнуло его на рассуждения о том, что через 200 лет эту собачку (без ног и с обломанным хвостом) могут выкопать при раскопках, продать как старинный фарфор и поместить под стекло в Британском музее. Знатоки станут восхищаться теплой окраской ее носа и строить гипотезы о том, каким был утраченный кончик хвоста. Джером шутил, что в 2288 году люди будут приходить от такой собачки в восторг, а изготовление подобных фигурок станет забытым искусством. Потомки будут ломать голову над секретом ее изготовления и с почтением называть современных мастеров «великими мастерами, которые жили в XIX веке и делали таких фарфоровых собачек».
Не знаю, какое отношение имел Джером к бурно развивающейся археологии, но Берестов точно был долгие годы связан с этой наукой. Уже в солидном возрасте, будучи признанным детским поэтом, он вместе с друзьями поехал в Хорезмийскую экспедицию в приаральскую пустыню и навсегда «заболел» археологией. Он не стал профессионалом, работал простым землекопом, но обстановка, радость новых и постоянных открытий, общение с разными людьми — все это переполняло его и заставляло всю зиму ждать нового сезона. Впечатления, заметки, стихи и рассказы об открывшейся перед специалистами прошлой жизнью, которая, казалось, была погребена под толщей песков, он годами собирал, придавая им форму увлекательного рассказа о трудном научном поиске, веселом быте и радости открытий. «Государыня пустыня», «Шаги в прошлое» — это только малая часть его наследия. Данные книги можно смело рекомендовать всем интересующимся археологией, в них наука переплетается с зарисовками жизни археологов, портретами людей, ведущими научный поиск, и многими незаурядными личностями, с которыми автору пришлось встречаться. Все это написано с юмором и проиллюстрировано стихами Берестова.
Потому этот шуточный стих со сложной философской нагрузкой со всей благодарностью можно посвятить археологам, которые сегодня ведут сложные и утомительные раскопки под ветром и дождем, зноем и холодами, добывая из-под земли факты, которые позже станут основой для исторических исследований.
Поэтому по случаю Дня археолога, который по традиции в нашей стране отмечается 15 августа, можно от души поздравить всех, кто словами другого поэта Александра Городницкого, «спит сегодня на земле», пожелать им успехов в нелегком труде, удачи и всяческих благ!
«Интересно, что такая традиция — отмечать праздники и поздравлять коллег — сложилась только у геологов и археологов»
День археолога — праздник профессиональный, но неформальный
День археолога — праздник профессиональный, но неформальный. В календарях, где есть всякие праздники, включая пресловутый День полиграфа, его нет. В советское время, как известно, вместо всех святых, которые отвечали за ту либо иную профессию или иные добродетели, в календари вписали многие профессии и даже рода вооруженных сил. Но дня ученых долгое время не было. Только в 1999-м в честь основания 8 февраля 1724 года Академии наук был учрежден День науки.
Но советские люди не привыкли ждать милости от властей предержащих и явочным порядком стали праздновать собственные праздники. Геологи первыми назначили первое воскресенье апреля своим днем. Следом потянулись археологи.
Существует несколько разных устных историй о начале празднования Дня археолога. Как 7 городов Греции боролись за право называться родиной Гомера, так и разные города и экспедиции утверждают свое право учредить этот праздник. Очевидно, что-то праздновали всегда, но только с конца 1940-х годов это стало более-менее официальным. Документально впервые празднование 15 августа состоялось в Староладожской экспедиции в 1947-м, а инициаторами выступили ленинградские археологи Галина Корзухина и Владислав Равдоникас. Постепенно начала формироваться традиция, которая пошла распространяться по всей стране.
Казанская школа археологии, имеющая двухсотлетнюю историю, возродилась в 1939 году, а в 1946-м под руководством Николая Калинина был учрежден археологический кружок (в текущем году ему исполняется 80 лет — это старейший научный студенческий кружок в Волго-Уральском регионе). Уже при Альфреде Халикове, по крайней мере, с 1967 года празднование Дня археолога стало регулярным.
Обычно он отмечается в выходные дни. В этот день проходит театрализованное посвящение в археологи, а вечером — праздничный ужин. Во всех экспедициях, которыми руководил профессор Халиков, он сидел во главе стола, поздравлял студентов и вместе с ними пел старые студенческие песни. Петь он любил и имел прекрасный баритон, сильный и поставленный голос, но никогда не задерживался за полночь — уходил. Как правило, все это было с минимальным количеством спиртного, которое профессор терпел только в минимальных количествах. Ну и мы следовали такому правилу. Об археологических традициях можно говорить много, но это тема особой беседы и воспоминаний о друзьях и коллегах. Как бы то ни было, отрадно, что продолжается данная традиция и сейчас.
Интересно, что такая традиция — отмечать праздники и поздравлять коллег — сложилась только у геологов и археологов. Ни этнографы, ни социологи, ни тем более психологи не составляют такого дружного и сплоченного сообщества. Понятно, что лишь люди этих специальностей регулярно выезжают в полевые экспедиции и проводят в них практически все лето. Это сплачивает, устанавливает почти родственные связи, поскольку в работе, да еще в «полях», поневоле узнаешь людей так, как часто не знаешь близких родственников.
Одновременно возникает чувство причастности к большому серьезному делу, важной и значительной коллективной работе. Даже если это просто какие-то небольшие и незаметные изыскания, они являются фрагментом какого-то целого, какой-то задачи, которая не может быть решена за год или даже за два, но обязательно принесет плоды, когда многолетние работы сложатся в многоцветную мозаику.
Природа, молодость и осознание причастности к серьезной работе, которая позволяет найти свой путь в науке, проверить научные гипотезы и утвердить собственные идеи, — все это составные части того, что делает археологию такой значимой и популярной среди молодежи. Конечно, не все проходят через горнило экспедиций. В ней как в песне Владимира Высоцкого: «Там в связке одной с тобой сам поймешь, кто такой». Некоторые люди находят себя, утверждаются в коллективе, а кто-то просто выпадает, оказывается неспособен ни работать с коллегами, ни выстраивать отношения с ними. В этом всем есть особая романтика.
«Археология при всех реальных попытках внедрить новые научно-технические методы сильно отстает от других наук негуманитарного профиля. Заметно отстаем мы и от своих зарубежных коллег. Труд археолога остался таким, каким был и полвека назад»
Археология не стала менее романтичной, но романтики стало гораздо меньше в обществе
И именно этой романтики не хватает в нашей современной жизни. Такого прикосновения к науке о прошлом, как это есть в археологии, не может предложить никакая гуманитарная наука и даже некоторые естественно-научные дисциплины. Например, геология во многом потеряла значительную долю своего прежнего шарма. Примером могут служить поиски новых золотосеребряных месторождений, поскольку прежние были к 60-м годам уже выбраны. Была выдвинута гипотеза о существовании россыпных месторождений, но они требовали доказательств. Десятки полевых партий работали на Колыме и Чукотке, чтобы доказать ее правильность. Без сомнения можно сказать, что судьба развития всего региона зависела от решения этой научной проблемы. И она была доказана и еще 30 лет обеспечивала страну золотом, серебром и другими драгоценными металлами. Этот напряженный поиск был ярко описан в романе магаданского писателя и геолога Олега Куваева «Территория», который был уже дважды экранизирован (1978, 2015).
Но такие открытия остались в прошлом. Современные золотодобывающие компании практически не уделяют внимания геологоразведке, разрабатывая прежде открытые месторождения. Геология все больше становится кабинетной наукой. Нечего говорить и о других отраслях науки — опыты, лаборатории, компьютерные расчеты — это то, чем занимается современная наука, оснащенная по последнему слову техники.
Археология при всех реальных попытках внедрить новые научно-технические методы сильно отстает от других наук негуманитарного профиля. Заметно отстаем мы и от своих зарубежных коллег. Труд археолога остался таким, каким был и полвека назад. Это, конечно, снижает уровень выводов, и мы безвозвратно теряем огромный пласт информации. Но с этим пока ничего поделать невозможно. Уровень прикладных исследований в Академии наук и Казанском университете не позволяет сделать качественный рывок. Некоторые исследования спорадически ведутся, есть попытки создать новые методики. Но пока они все носят несистемный и во многом любительский характер, страдают от отсутствия серьезной поддержки со стороны естественно-научных лабораторий и отсутствия финансирования междисциплинарных исследований.
Но во всем этом есть и положительная сторона — в археологии сохранилась романтика, которой стало меньше в других дисциплинах. Во многом это компенсирует прочие недостатки. Энтузиазм молодости и накопленный опыт изучения своих памятников позволяют решать многие текущие задачи. Т. е. археология не стала менее романтичной, но романтики стало гораздо меньше в обществе и других науках.
Когда-то профессор Григорий Вульфсон на установочной лекции по истории России, строго глядя на аудиторию, грозно говорил: «Тот из вас, кто, входя в архив, чувствует запах дохлой мыши, тот никогда не станет настоящим историком. В архиве вы должны обонять запах прошлого». Не знаю, почему наше прошлое должно пахнуть мышами, но археологи были избавлены от этих страданий. Они всегда работали на свежем воздухе, рядом с коллегами и могли надеяться только на свои руки, опыт и везение. Есть люди, которые всегда что-то находят, где бы ни копали. Другие просто копают и ждут своей удачи. Ведь всегда хочется открыть что-то необычное, что-то, что позволит решить какую-то загадку.
Вот мой учитель профессор Альфред Хасанович Халиков был, безусловно, очень удачливым человеком. Где ни начнет копать — всегда будет какое-то открытие. Но, видимо, это черта, характерная для особого поколения первооткрывателей. Другим остается только тяжелый и кропотливый труд в надежде найти что-то интересное, увидеть что-то новое, а главное — суметь выявить и описать найденное.
Но, говоря о романтике, нельзя не сказать и об обратной ее стороне. Это когда тебя застает дождь — проливной и холодный, а ты в лодке и плывешь к дальнему острову в пойме Волги. Приплываешь весь мокрый, поскольку вода и сверху и снизу. Наскоро растягиваешь палатку, перекусываешь консервами и промокшим хлебом, запиваешь все это кипятком и с содроганием лезешь в сырой спальник. Там пытаешься согреться своим дыханием и молишься всем святым, чтобы завтра была солнечная погода, поскольку еще одна такая ночь станет серьезным испытанием. А на следующий день выходит солнце, дождь сносит в сторону, жизнь становится веселее и можно идти осматривать селище, чтобы разбить «квадраты» раскопа. Конечно, я несколько сгущаю краски, но бывало и такое. И неоднократно. Поэтому у романтики есть своя обратная сторона, и она очень проста. Археология — это прежде всего тяжелый труд, сложные полевые условия и научный поиск.
Но в итоге некоторых действий в поле возникает магия — из земли и пыли, из черепков и обломков костей, ржавых железок и бронзовых украшений возникает история. Наше прошлое.
«Без двух столетий исследований нашего края, которые проводили поколения людей, мы так и оставались бы в неведении о судьбах и путях народов, причинах и последствиях миграций, роли культурных контактов и т. д.»
Тесный мир археологов — своеобразная внутренняя эмиграция
Археология во всем мире и в нашей стране (даже шире — это весь бывший Советский Союз, который создал и развил особый вид археологии) играет важную роль в познании прошлого. Особенно это злободневно для территорий, где письменность появляется в период Средневековья, а все предшествующие тысячелетия — огромное белое пятно.
Только археология своими методами способна открыть и изучить эти памятники, составить некое подобие последовательной истории, предложить варианты миграций и взаимодействия народов, понять динамику эволюции хозяйства и быта, торговые и культурные контакты.
Без двух столетий исследований нашего края, которые проводили поколения людей, мы так и оставались бы в неведении о судьбах и путях народов, причинах и последствиях миграций, роли культурных контактов и т. д.
Не было бы понимания, что первые люди пришли сюда из Предкавказья около 100 тыс. лет назад. Что в Среднем Поволжье сталкивались местные племена охотников с воителями на колесницах из южных степей, а позже из Балтии сюда двигались племена скотоводов с боевыми топорами и посудой со своеобразным шнуровым орнаментом. Что в скифское время здесь существовала культура, которую можно назвать северной скифской, которая у археологов получила наименование ананьинской по огромному могильнику, который начал изучаться еще в XIX веке. Что в начале новой эры сюда волнами проникают общины людей, говоривших на древнем балто-славянском и германских языках. Что в районе Икско-Бельского междуречья и Белебейской возвышенности проживали предки современных венгров, начав отсюда путь на завоевание своей новой родины. Когда и как сюда переселились булгары, когда они приняли ислам и создали огромные города и новую страну. Что наша Казань имеет тысячелетнюю историю.
И еще много-много других фрагментов истории, которые восполняют отсутствие письменности и оторванность региона от цивилизаций Античности и раннего Средневековья. Хочу подчеркнуть, что успехи и труды поколений археологов вызывают чувство гордости и уважения.
Однако тесный мир археологов, своеобразная внутренняя эмиграция, стремление создать свою версию прошлого в последние годы порождают все больше и больше вопросов к методике анализа фактов и, главное, к адекватности реконструкции прошлого. Не является ли уход в полевые исследования уходом от совершенствования методов анализа и не ведет ли стремление к простым схемам реконструкции этнических и социальных процессов к деградации самой археологии?
Ведь между работой в поле, этим самым процессом выкапывания и обретением прошлого, есть еще один этап, о чем часто как сами археологи, так и люди, не погруженные глубоко в методику научного познания, как правило, забывают. Считая, что вся археологические исследования как способ познания прошлого начинаются и заканчиваются во время полевых исследований, они делают огромную методологическую и методическую ошибку.
Если бы это заблуждение разделяли только любители, это было бы полбеды. Но часто такую точку зрению прокламируют в своих трудах сами археологи. Понятно, что они не отказываются от камеральной обработки — реконструкции вещей, тех же черепков или расчистки металла от коррозии и т. д. — либо описания результатов исследований. Дело сложнее и глубже. Проблема в том, что, по сложившейся в нашей стране практике, было принято в качестве постулата считать методику прямой экстраполяции фактов археологических исследований реконструкцией прошлого общества.
В отношении подобных заблуждений некоторые злые критики даже утверждали, что у некоторых археологов больше серого вещества под ногтями, чем между ушами. Они намекали на то, что увлеченные процессом раскопок люди не уделяют необходимого внимания процессу осмысления найденного и выработке методов его анализа.
Это показывает, до какого абсурда могут докатиться археологи
Возникла подобная коллизия неслучайно и уходит корнями в саму историю этой дисциплины. В советское время ложно понятые философские идеи, в частности диалектика, давали возможность говорить, что раз наука позволяет реконструировать облик динозавра по его окаменелым останкам, то и материальные останки прошлой жизни дают возможность реконструировать историю общества, его оставившего. Но если наши представления о динозаврах меняются по мере усложнения анализа их останков, то и общество по мере анализа следов и фрагментов культуры будет сложно понять.
Во-первых, потому, что скелеты динозавров находят целыми, а вот функционирование общества и выпадение в землю (культурный слой) (этот процесс называют археологизацией) следов и остатков не имеют такой цельности, регулярности и полноты. Всегда есть какие-то фрагменты, которые теряются, исчезают (разлагаются в земле) и не доходят до археологов. Восстанавливать не просто материальную культуру, но и социальные связи и функционирование общества весьма затруднительно, а в некоторых аспектах и невозможно.
«Если наши представления о динозаврах меняются по мере усложнения анализа их останков, то и общество по мере анализа следов и фрагментов культуры будет сложно понять»
Во-вторых, есть разрыв в понимании назначения тех или иных вещей. Традиция исчезла вместе с носителями, а навык использования тех или иных вещей последующим поколениям не передался. Возникает проблемная ситуация и многолетние споры по поводу назначения тех или иных предметов. А учитывая, что они заведомо фрагментарны, то и понять их назначение затруднительно. Например, от сложной системы плуга сохраняется только железный лемех. Как можно реконструировать его вид? Только если у нас есть какие-то сходные предметы, а с ними изображения или описания. Методика хоть и спорная, но вполне допустимая. Она работает, когда и если есть какие-то аналогии и возможности для сопоставления. А когда ничего такого нет?
Но вот есть другой и более сложный случай. Долгое время археологи реконструировали жизнь и быт людей каменного века на основании кремневых орудий. Вроде бы все верно. Каменный век — значит, главные орудия должны быть каменными. Определялась техника обработки камня, прослеживались миграции людей на основе находок сходных орудий. Все было понятно, пока австралийские археологи не обратились к жизни аборигенов, изучая их быт и культуру, включая орудия труда и охоты. А потом произвели раскопки их старых стоянок. И выяснилась ошеломляющая картина — кремневые орудия составляли только 10–20%. Все остальное — дерево, кость, раковины и другие материалы. Причем техника обработки камня у разных общин была не разной, а сходной — ей обучались все общины и никто не возводил ту или иную технику скола пластин в фактор этнической идентичности, как представляли себе европейские археологи.
В-третьих, многие аспекты прошлой действительности просто не имеют материального воплощения — язык, самосознание, религиозные верования и т. д. Пытаясь преодолеть этот разрыв, советские археологи придумали такую странную вещь, как этнокультурные маркеры для каждого народа, вернее, для археологической культуры, которая, по их представлениям, обязательно должна соответствовать какому-либо этносу.
Чтобы была понятна абсурдность подобной методики, объясню все предельно просто. Берутся неким археологом на определенной территории некие памятники — городища, селища и могильники, которые объявляются некоей культурой. Не всегда в состав этой культуры попадают все сходные по культуре памятники (как это ни абсурдно звучит, но происходит это сплошь и рядом). Часто для включения-невключения играет роль авторитет ученого или нахождение памятников на территории другой республики. Для примера можно привести сходные по культуре памятники, которые на территории Башкортостана именуются бахмутинской, а на территории Удмуртии — мазунинской культурой. Какими-то деталями они, возможно, отличаются, но эти различия непринципиальны. Тем более что эти культуры являются базовыми для определения этнической истории — мазунинская считается оставленной предками удмуртов, а бахмутинская — то ли венграми, то ли башкирами. При этом среди археологов существует своего рода конвенция, по которой в Ижевске и Уфе молчаливо признают различия между этими сходными культурами и не претендуют на «чужие» памятники. Конвенция, достойная «детей лейтенанта Шмидта». Это показывает, до какого абсурда могут докатиться археологи, если позволить им сочинять археологические истории без всякой связи с реальностью.
Очень часто археология пытается решать проблемы этногенеза с помощью очень нехитрых приемов. Как ни покажется странным, но восходят они к трудам немецкого археолога Густава Косинны (1858–1931), который создал целую научную школу, а его взгляды некоторое время доминировали среди коллег, а еще дольше среди германских националистов. Характерным методом для него было соединение данных археологии с расовой теорией арийства. Казалось бы, что общего у германского идеолога арийства с советской археологией? Но связь есть и самая прямая — как ни ругали его советские археологи, но их этнические штудии чрезвычайно близки к методике и идеям Косинны. Парадокс? Да, парадокс. И даже хуже — это правда.
И чем быстрее мы избавимся от этого наследия (и германского, и советского), тем быстрее будет развиваться наша археологическая школа, тем бо́льших успехов она достигнет в будущем. Я сам многие годы отдал своей любимой науке, поэтому мне не все равно, как и куда она развивается, какие вызовы стоят перед ней и какие шаги нужно предпринять, чтобы вывести ее из тупика вечных полевых работ к новым теоретическим обобщениям.
В заключение хотел бы еще раз поздравить коллег с прошедшим профессиональным праздником и пожелать успехов и удачи.
Фотоколлаж на анонсе: «БИЗНЕС Online» (Фото: © Serguei Fomine / Russian Look / www.globallookpress.com; © Konstantin Mikhailov / Russian Look / www.globallookpress.com)
Мнение авторов блогов не обязательно отражает точку зрения редакции
Комментарии 11
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.