Илья Гращенков: «Мы, к счастью, не в Средневековье и не можем вести столетние войны»

Илья Гращенков: «Очевидно, что власти нужен новый консенсус взамен существовавших в последние годы» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Территории и принуждение Украины к миру — это еще не все»

— Илья, вчера исполнился ровно год встрече Владимира Путина и Дональда Трампа в Анкоридже. Вашингтон официально устами Марко Рубио признал, что «дух Анкориджа» выветрился, поскольку выработанные на Аляске мирные инициативы не устроили Украину. Тем не менее какие-то контакты сохраняются, Роман Абрамович ездил в Киев, мы слышали о неформальных встречах представителей российской и европейских элит в разных точках мира. Как вы считаете, остается ли возможность завершишь этот конфликт за счет переговоров?

— В чем выражался тот самый «дух Анкориджа» — в том, что Путин попросил Трампа не помогать Украине и тогда мы быстро достигнем своих целей. И Трамп не помогает Украине напрямую. Тем самым вроде не нарушает «дух Анкориджа». С другой стороны, косвенно помогает. Соответственно, задача Путина перед неминуемыми переговорами (они же все равно когда-то будут) — продемонстрировать возможность получить те территории, на которые он претендует. Поэтому опасения возможной эскалации вызваны тем, что нужен решающий шаг, позволяющий перейти к мирным переговорам.

Тем не менее параллельно переговоры тоже идут, потому что территории и принуждение Украины к миру — это еще не все. Есть, как мне кажется, гораздо более важные и сложные треки, связанные, например, со снятием санкций. Непонятно, как их снимать и на каких условиях. Есть треки, связанные с будущей архитектурой безопасности в Европе. Есть треки, связанные с нормализацией отношений внутри России.

Нынешние переговоры формируют будущее, чтобы не обсуждать его с нуля. Вот мы заняли наконец весь Донбасс, создали буферную зону, разобрались с украинской армией. А что дальше? Этот вопрос уже сейчас проговаривается, поскольку территориальный вопрос и конфликт с Украиной — во многом просто открытая политическая фаза отсутствия договоренности с Западом. Путин пытался договариваться, не получилось. И в какой-то момент принял решение, что будет противостоять военным путем. Мирные переговоры — это возвращение к политическому процессу. В каком-то смысле они идут по разным трекам, и в какой-то момент их надо будет сводить воедино.

— К прогнозам, что война на Украине затянется на многие годы, а может, десятилетия, вы относитесь скептически?

— К таким прогнозам я действительно отношусь довольно скептически, просто потому что денег не хватит. Если бы война ничего не стоила, наверное, многие спокойно воевали бы сколько угодно. Но каждый день боевых действий — это миллиардные расходы, бюджет одного небольшого российского городка. Почему и говорят, что войну на истощение, войну городов надо рассматривать как угрозу для России. Это очень плохой ход войны, когда уничтожается инфраструктура двух воюющих сторон, а выгодоприобретателями становятся те, кто не воюют. Что-то подобное в свое время переживали Иран с Ираком. Если мы сегодня посмотрим на разбомбленный и нищий Ирак, то окружающие страны — Арабские Эмираты, Саудовская Аравия — гораздо богаче. Если воевать бездумно, то можно дойти до состояния Ирака.

Те, кто призывает воевать десятилетиями, наверное, видят образ будущего России в таком истощенном, но выстоявшем острове. Мне кажется, это достаточно маргинальная позиция, поскольку люди хотят жить богато и свободно. Владимир Путин всегда декларировал, что основные задачи России в ее благополучии и процветании. Думаю, что в его интересах быстрее завершить этот конфликт. Да, есть понятная задача — освободить основные территории. Но возможны компромиссные договоренности по другим территориям (Запорожская и Херсонская области), которые в меньшей степени контролируются и действительно могли бы потребовать еще достаточно долгого конфликта.

«Собянин говорил адекватные слова о том, что не надо переводить всю экономику на военные рельсы, потому что совершенно не факт, что отсутствие экономики мирной жизни сподвигнет нас к победе. Может быть, даже наоборот» Фото: © РИА «Новости»

— Сегодня часто говорят о существовании внутри российской власти условных «партии мира» и «партии войны». Какая из них преобладает?

— В элитах сегодня преобладает партия победы. Вообще, партии мира и войны — это скорее партии состояния государства. Например, силовым структурам выгоднее, когда идут боевые действия. Тогда они все контролируют, а безопасность становится религией, в жертву которой можно принести все что угодно: экономику, политику. Иногда это доходит до абсурдных решений. Партия мира стремится к тому, чтобы всеми способами достигнуть мира, потому на длительной дистанции разрушение экономики ради победы может быть не так выгодно, как какое-то компромиссное решение. Соответственно, между этими двумя партиями идет спор.

Понятно, что основное решение за президентом, его позиция — это победа, а она на данный момент возможна только в виде продолжения боевых действий и достижения всех целей, которые он ставит. Поэтому обеим силам приходится подстраиваться. У партии боевых действий тоже не все гладко. Мы видим значительные перестановки в минобороны, идут аресты в системе беспилотников, которые сегодня на фронте являются ключевыми. Я бы не сказал, что «партия войны» на коне, она, скорее, подвержена значительной ревизии, поскольку «партия победы» спрашивает: «А почему это длится так долго? Надо поспешать».

Для этого нужны не только лозунги про экономику военного времени, против которых высказывался тот же мэр Москвы Собянин. Он говорил адекватные вещи о том, что не надо переводить всю экономику на военные рельсы, потому что совершенно не факт, что отсутствие экономики мирной жизни подвигнет нас к победе. Может быть, даже наоборот. Тем более что сейчас не Великая Отечественная война, а ограниченная военная операция, которую Россия проводит на территории другого государства с целью защиты русского населения и своих территорий. Это две разные истории.

Поэтому в элитах парадоксальным образом крепнет «партия мира». Исходя из того, что она озвучивает предложения, которые нужны для достижения победы. Это и укрепление экономики, и снятие части ограничений. Например, блокировки «Телеграма», как говорят люди на фронте, им не помогли, а, наоборот, лишили внятной связи и коммуникации.

«Партия войны» не может предложить ничего, кроме затяжного характера конфликта и обосновывает это экзистенциальными соображениями о священной тысячелетней войне с Западом. А «партия мира» говорит, что мы не хотим воевать тысячу лет. Мы понимаем необходимость победы. Но для ее достижения нужно принимать скорее экономические решения и искать компромиссы. В том числе вести диалог с Западом. Но не путем постоянных взаимных оскорблений, а в попытках найти консенсус. Поэтому крепнут тезисы «партии мира», которые сегодня много кто озвучивает: уже упомянутый Собянин, до этого Мельниченко в журнале The Economist, Дерипаска, политические силы в лице тех же «Новых людей» и примкнувшей к ним «Партия роста» Титова.

На самом деле есть целый ряд людей внутри системы, которые высказываются о том, что надо четко обозначить, как достигнуть целей, а не находиться в серой зоне абстрактных достижений этих целей, которыми руководят люди, периодически попадающие под арест. Сейчас мы видим аресты в системе БПЛА, до этого происходили аресты при строительстве защитных укреплений в Белгородской и Курской областях. Получается, что люди, которым мы доверяем победу, на ней воруют. Так, может быть, ее тогда лучше доверить тем, кто уже доказал свою эффективность в мирной жизни? Все эти Грефы с успешными Сбербанками, миллиардеры, построившие эффективный бизнес, и так далее. Такие колебания внутри элит, мне кажется, сегодня происходят.

— То есть противоречия между этими группами достаточно серьезные?

— Противоречия серьезные, и они обострились, поскольку группа, которую мы называем «партией войны», пытается подъедать группу, которую мы называем «партией мира». Первые пытаются изымать бизнес, сажать людей, которые близки к руководству наиболее крупных финансово-политических групп. «Партия мира» сегодня пытается повернуть вектор атаки. Нападать на силовые структуры, естественно, никто не собирается, но защиту хотели бы перевести из стадии молчаливого принятия в активную оборону.

Если вернуться к тезисам Мельниченко, то он говорит, что мы уже сплотились, понимаем, что Россия должна победить и будет до последнего отстаивать свой суверенитет. Но мы также готовы к разумным компромиссам и диалогу с Западом, потому что изнутри нас тоже немножко подъедают. И в конечном итоге мы находимся между молотом и наковальней. Поэтому, с одной стороны, эта история обращена во внешний контур, а с другой — во внутренний, прежде всего к Путину, который раньше выступал арбитром этим двух групп. Но сегодня при обострившемся противоречии, как кажется второй группе, он все меньше выступает их защитником. И ему напоминают, что они и есть базис будущей победы.

«Сегодня европейцы вооружаются, желая быть менее зависимыми от США и опасаясь угроз со стороны России. Выстраивается новая архитектура безопасности» Фото: © Michael Kappeler / dpa / www.globallookpress.com

«Вероятно, что до 2030 года архитектура безопасности будет выстроена»

— Возможно ли возобновление серьезных контактов с той же Европой в среднесрочной перспективе? Или мы разошлись если не навсегда, то очень надолго?

— Россия, конечно, мечтает восстановить отношения с Западом. Но считает, что Запад сегодня не тот, с которым надо вести переговоры. Да, в Европе есть такие силы. Например, «Альтернатива для Германии», партия Марин Ле Пен во Франции, правые в Италии. Это понятные прагматичные национальные силы, которые не координируются единым проевроатлантическим советом в Брюсселе и выступают за сотрудничество с нами. С ними можно вести диалог. Тем более что наш разворот на Восток не очень удался. Китай, конечно, не дает России пропасть, но не дает и подняться. У него слишком сильная экономика, чтобы с ней можно было сегодня выстраивать политические отношения на равных.

А отдельные страны Запада для России более удобны. С Германией, Францией, Италией выстраивать отношения лучше, чем с Китаем, потому что они не обладают такой мощью. Они для нас удобные и понятные партнеры. Поэтому Россия ждет коррекции в отношениях с европейскими странами, не хочет с ними ссориться и расходиться навсегда, пытается бороться с антироссийской пропагандой. История тотального разрыва с Западом скорее придумана теми, кто хотел бы на ослаблении взаимоотношений с Россией заработать себе политические очки. Для них поддерживать антизападную риторику выгодно. Но думаю, что прагматизм победит, даже если в Европе не придут к власти правые силы.

Да, сегодня европейцы вооружаются, желая быть менее зависимыми от США и опасаясь угроз со стороны России. Выстраивается новая архитектура безопасности. Но Европа должна прийти к пониманию, что с Москвой нужно находить компромиссы. Нам тоже придется быть более сговорчивыми, не только потрясая ядерным арсеналом, но и соразмеряя риски, которые сегодня многие игнорируют, считая, что только армия, флот и ядерная триада — достойный аргумент великой державы. Но мир меняется. Беспилотники, искусственный интеллект, роботы становятся ключевыми средствами вооружения. А их производство невозможно без гибкой рыночной экономики. Поэтому объективная реальность подталкивает Россию к изменениям и компромиссам.

— Но ведь и Европа устала от этого конфликта: например, поляки — от наплыва в их страну украинцев. Или там достаточно тех, кто готов биться до последнего, лишь бы наказать Россию?

— Население Европы, конечно, устало. Люди в большинстве своем прагматичны и геополитические конфликты готовы воспринимать в формате просмотра футбольного матча. Когда ты болеешь за Аргентину или за Испанию, это хорошо. А когда тебе надо поучаствовать в этом лично, своим кошельком, многие говорят: «Нет-нет, я не хочу за это платить». Но в Европе понимают, что Украина сегодня выступает естественным буфером и точкой ослабления России. Европейцы не сталкиваются с нами в прямом конфликте, а делают это в прокси-войне, ощутимо ослабляя экономику России. Понятно, что война не бесплатно идет. И, если Европа воспринимает Россию как угрозу, соответственно, каждый день боевых действий, по их мнению, ее ослабляет.

Поэтому мы имеем такую картину, что государства между собой сцепились, а люди с обеих сторон хотят скорейшего завершения конфликта, поскольку это снимет с них нагрузку. В общем, все как в поговорке: «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат». А поскольку в Европе люди имеют большее давление на свои правительства, это может привести к победе правых политических сил на выборах. Поэтому левые, которые сегодня у власти, вынуждены корректировать свой политический курс.

В России это тоже оказывает давление, но скорее подспудное. Это не выходит на уровень открытого противостояния с властью, но подталкивает ее на внутренние изменения. Поскольку возникают риски народного недовольства и протестных настроений, пробуждается давний страх власти перед возможной цветной революцией, приходит понимание, что военные цели надо достигать не всеобщей мобилизацией, как требуют некоторые, а более мягким подходом. Скажем, за счет увеличения выплат военнослужащим, увеличения количества беспилотников, которые снижают риски для личного состава. Напряжение, общественная тревога корректируют поведение власти.

— Как бы вы прокомментировали эпизод с немецким журналистом, который спросил Зеленского о том, как Европе помочь Украине «убивать больше русских»? Насколько это характеризует нынешнее отношение европейцев к России?

— Журналист потом исправился, сказал, что хотел сказать про русских солдат. Конечно, это не имеет отношения к большей части немцев, поскольку люди в принципе гуманисты. Но, понятно, что и в Германии, и в России, и в других странах существует определенный накал военной истерии. На каждой войне происходит расчеловечивание, когда в определенные моменты исчезает грань. И это плохо. Конечно, такие настроения есть. Но они снижаются. Поскольку чем длительнее конфликт, тем больше желания людей разобраться в том, что происходит. Представление становится менее однозначным.

Например, если в начале конфликта на Западе все его интерпретировали исключительно как нападение России на Украину, то сегодня многими он воспринимается как конфликт ради территорий. Украина может их отдать России, но предпочитает стоять и платит за это жизнью граждан с обеих сторон. А история показывает, что иногда лучше сдать территории, но сохранить жизни людей. В России и Европе есть разные настроения. Слова немецкого журналиста я бы интерпретировал как мнение части перегретого политического социума, но не большинства. Наоборот, в Германии рост рейтингов партии «Альтернатива для Германии», которая выступает за примирительную риторику, во многом спровоцирован ультраотношением к России со стороны действующих властей и поддержкой Украины.

«Если бы война ничего не стоила, наверное, многие спокойно воевали бы сколько угодно. Но каждый день боевых действий — это миллиардные расходы, бюджет одного небольшого российского городка» Фото: © Shatokhina Natalya / news.ru / www.globallookpress.com

— И какова вероятность, что военные действия на Украине в конечном итоге перерастут в прямое столкновение с Европой, с НАТО?

— Глобальный конфликт с Западом, с НАТО вполне вероятен. Но он не будет затяжным. Острой фазой может быть установление новой архитектуры безопасности. На данный момент обе стороны относятся друг к другу с открытым вызовом. Россия откровенно презирает европейскую систему безопасности, считая, что она несостоятельна, не обладает ядерным оружием, полноценной армией и во многом завязана на американские силы, составляющие костяк НАТО. А Трамп чуть ли не готов распустить альянс. С другой стороны, Трамп довольно скоро покинет президентское кресло. Скорее всего, его сменит более умеренный президент. Европа на это рассчитывает, чтобы восстановить отношения с Соединенными Штатами. Это может привести к ограниченному конфликту в Европе. Но может и не привести.

В любом случае речь не идет о десятилетиях противостояний. Если мы пойдем по пути здравого смысла и нормализации отношений, а нормализация возможна, когда каждый из участников процесса может поступиться чем-то, что важно для оппонента, возможно, нам удастся избежать бессмысленных столкновений или существенно сократить время обостренного конфликта. Вероятно, что до 2030 года архитектура безопасности будет выстроена. Чтобы воевать десятилетиями, ни у кого таких ресурсов нет. Мы, к счастью, не в Средневековье и не можем вести столетние войны.

«Есть разные версии, почему сняли «Яблоко»

— На этой неделе в информационном поле наконец-то всерьез прозвучали будущие сентябрьские выборы в Госдуму: ЦИК утвердил бюллетень для голосования по спискам, а затем суд исключил из него партию «Яблоко». Так расчищают либеральную поляну для «Новых людей»?

— Есть разные версии, почему сняли «Яблоко». Основной является та, что в Кремле возник спор между так называемыми администраторами и охранителями или силовиками. Первые считали, что антивоенный электорат нужно победить в честной борьбе, показав его несостоятельность, вторые переживали, что это может привести к «раскачиванию лодки». В итоге якобы охранители победили. Другая версия состоит в том, что именно охранители и достали подгнившее «Яблоко» из корзины. Напомню, на выборах в Госдуму в 2021 году «яблочники» набрали всего 1,7 процента и перекочевали даже не во вторую, а в третью лигу политических партий. А «Новые люди» в начале этой избирательной кампании занимали, по соцопросам, устойчивое 2-е место, опережая на 2–3 процента и коммунистов, и ЛДПР. Возможно, это не понравилось кому-то, и возникла идея притянуть партию «Яблоко», которая, по некоторым источникам, сразу показала неплохие цифры поддержки, соответственно, существенно подпортила рейтинги «Новых людей». При этом вокруг «Яблока» развернулось идейное противостояние. Можно ли вообще легализовать антивоенную повестку на этих выборах?

Есть и третья версия снятия «Яблока». Многие считают, что это решение было принято не столько из-за рейтингов, сколько в связи с поддержкой уехавшей оппозиции. «Яблоко» могло спасти дистанцирование от этой аудитории, благо на выборах она не голосует. Но вместо этого партия ее поддержку активно приняла. Возможно, именно это и стало решающим фактором, поскольку не просто получить, но и акцептовать поддержку уехавшей оппозиции — это харам.

Что конкретно стало реальным триггером, сложно понять. Но на выходе мы получили массу проблем, связанных с этой историей.

— И какие это проблемы?

— Во-первых, «Яблоко» сначала раззадорило тех избирателей, кто не собирался идти на выборы, считая, что они во многом предрешены. После того как партию с выборов сняли, эти люди рассердились, потому что теперь, как они считают, не за кого голосовать. То есть если раньше они не собирались на выборы, то теперь пойдут. А их голоса распределятся между коммунистами, «Новыми людьми» и другими оппозиционными партиями. А к обычной явке добавится процентов 10. Если раньше явку прогнозировали в районе 50 процентов, то сейчас есть основания полагать, что она может быть выше. И это плюс. Но для власти это непредвиденные обстоятельства, потому что возможны сюрпризы. Также для многих стало открытием, что антивоенная позиция не маргинальна, а более значима, чем было даже в самых смелых ожиданиях.

«Есть разные версии, почему сняли «Яблоко». Основной является та, что в Кремле возник спор между так называемыми администраторами и охранителями или силовиками» Фото: © Владимир Астапкович, РИА «Новости»

— И к чему это может привести?

— Очевидно, что власти нужен новый консенсус взамен существовавших в последние годы. Сначала, как мы помним, был крымский консенсус, потом донбассский. Сейчас нужен консенсус, который позволил бы объединиться вокруг власти как центра, у которого есть стратегический замысел.

Но этот замысел подразумевает достаточно серьезные изменения в обществе. В частности, переход к мобилизационной экономике сдерживания, когда Россия если не осажденная крепость, то некий остров, как я уже говорил. И это предлагает слишком серьезные изменения в образе жизни. Власть открыто говорит, что надо не просто затягивать пояса, а фактически переходить к пониманию того, что жизнь не будет прежней, она сильно ухудшится, но это необходимо ради экзистенциальных проблем тысячелетнего масштаба. А люди хотят жить здесь и сейчас. И в этом, собственно, раскол. Потому что консенсус вокруг достаточно мрачной идеи плохо складывается.

«В этом году мы пережили уже четыре изменения политического ландшафта»

— В чем особенности электорального поведения в современной России?

— В России политический ландшафт формируется не ядерным электоратом, как бывает в других странах, где люди поколениями выбирают политическую силу, исходя из своего социального положения. Например, рабочие голосуют за коммунистов, предприниматели — за прогрессивные партии. У нас же ядерный электорат у всех партий достаточно небольшой, 5–10 процентов.

Остальные избиратели — периферийный электорат, который может прильнуть к любой политической силе в зависимости от конъюнктуры. Мы можем представить, что один и тот же человек способен проголосовать и за «Единую Россию», и за КПРФ, и за «Новых людей», и даже за ЛДПР, а может, даже за «Яблоко» в какой-то момент.

«Для власти крайне важно найти язык, чтобы можно было говорить с людьми, у которых накопилось масса тревог» Фото: «БИЗНЕС Online»

— Почему так?

— Потому что совершенно нет сдерживающей идеологической базы. Скажем, какая-то партия выступает против частной собственности, но люди понимают, что это скорее игра с населением, частную собственность никто отменять не будет. И даже те, кто поддерживает данный лозунг, не голосуют за эту партию. Поэтому предвыборные голоса подвижны.

Очень важно, что раздражает людей в моменте. В этом году мы пережили уже четыре изменения политического ландшафта. Сначала был очень важный момент, связанный с блокировкой «Телеграма». Это сильно ударило по людям, они поняли, что их могут лишить привычного элемента повседневности. У нас есть известное выражение про телевизор и холодильник, кто кого победил. Эта традиционная дихотомия в какой-то момент была уравнена. Потому что удар по «Телеграму» воспринимался как удар по холодильнику. Потом люди обвыклись, кто-то перешел в «Макс», кто-то поставил VPN, и жизнь наладилась.

В мае произошла смена настроений. Наступило разочарование из-за несбывшихся ожиданий мира. Многие люди надеялись, что все быстро закончится, и вдруг поняли, что не закончится, потому что Иран и все прочее. А еще активизировались атаки беспилотников. И это тоже поменяло восприятие происходящего. Третья картинка была связана с дефицитом с бензина, что люди остро пережили. Возникла социальная неопределенность: оказывается, власть нам не гарантирует даже каких-то базовых вещей. Раздражение из-за этого сильно поменяло политический расклад. Произошел скачок в сторону протестных настроений, тревоги, в сторону коммунистов и так далее.

Четвертый момент был связан с атаками на Wildberries, усилением атак БПЛА, ростом тревоги из-за незащищенности. Кто-то бросился рыть себе бункеры, кто-то стал больше нервничать и меньше планировать будущее. Все эти настроения постоянно мигрируют, травмы переживаются, становятся неврозом, так как загоняются под ковер, потому что перебиваются более серьезными проблемами. Скажем, все переживали из-за «Телеграма», но пропал бензин и стало не до «Телеграма». Это все копится и в какой-то форме находит выход. Поэтому для власти крайне важно найти язык, чтобы можно было говорить с людьми, у которых накопилось масса тревог.

— У власти это получается?

— В связи с тем, что политический ландшафт у нас находится в состоянии ступора, с людьми не то что не знают, как говорить, а скорее, боятся. Потому что каждое событие может стать потенциальной угрозой для власти. А поскольку у нас все-таки сложился консенсус относительно того, что мы «не раскачиваем лодку», то все партии, чтобы в этом не участвовать, стараются притихнуть. А люди рисуют себе собственные проекции политических сил. То есть наделяют партии разными ожиданиями. Например, те, кто считает, что надо бороться за свободу интернета, наделяют этой сущностью «Новых людей». Те, кто считает, что проблемы с бензином нужно решать административно-командным путем, наделяют такими компетенциями коммунистов.

Но сами партии в эту артикуляцию еще не вступили. Есть ожидание, что это произойдет за три-четыре недели до выборов, когда они осмелеют, начнут критиковать власть и выдвигать собственные предложения. В это время и электорат вернется с дачных участков и отпусков, и переток голосов между партиями усилится. Это может серьезно повлиять на расклады как минимум в борьбе за 2-е место, поскольку на сегодня все основные политические партии — и коммунисты, ЛДПР и «Новые люди» — претендуют на эту позицию в равной степени.

— Как вы оцениваете реакцию властей на эти смены политического ландшафта?

— Реакции по большому счету нет. Власть принимает очень много жизненно важных решений и практически никак не коммуницирует с людьми, считая, что им все нужно доносить в формате односторонней оферты. Мы приняли, а вы должны одобрить. Иногда это происходит в жесткой и грубой форме. Например, депутат Матвейчев сказал, что кто не проголосует за «Единую Россию», тот сторонник Зеленского. То есть не надо ни в чем сомневаться, иначе ты враг. Люди это чувствуют и боятся.

Поэтому у нас сегодня проблемы с обратной связью, когда респонденты не отвечают на какие-то вопросы соцопросов, считая, что им за это может что-то быть. Так накапливается отчуждение от власти. То есть власть в одностороннем порядке что-то делает, опираясь на свои представления о том, что хотят люди, но коммуникации с обществом нет. Я думаю, ее отсутствие объясняется в том числе и страхом получить данные о том, что представления друг о друге слишком разошлись.

Поэтому власть сегодня предпочитает взаимодействовать с обществом, которое сама себе нарисовала. Поток информационных кампаний, политических решений говорят о том, что они принимаются не столько из требований людей, сколько из расчета, что? если 10 раз что-то повторить, это и станет народным мнением.

«Мы уже привыкли жить в парадигме, что «Единая Россия» может принять какое угодно решение» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Сегодня выборы в Госдуму — достаточно серьезное испытание для партии власти»

— Вернемся непосредственно к выборам в Госдуму. Что мы видим: старейшие партии сегодня находится в кризисе, а новые набирают обороты?

— Да. Безусловно, в 2021 году «Новые люди» пришли в Госдуму на волне того, что избиратели хотели новых лиц, и это был прямой запрос. Сейчас он усиливается. Есть потребность не столько в новых лицах, сколько в новых подходах. Потому что мир изменился.

Например, если мы говорим о левых партиях, то они до сих пор живут в марксистско-ленинской идеологии, а их ядром являются рабочие с заводов. Но у нас сейчас рабочих все меньше, все больше так называемого прекариата: охранников, курьеров, то есть людей, чей труд эксплуатируется серьезно, но это не рабочие в прямом смысле. Появляются вызовы для этих людей. Доставщиков заменяют роботы, дроны, искусственный интеллект заменяет средний уровень служащих. И этот левый элемент повестки сегодня «Новые люди» эксплуатируют больше, чем коммунисты.

Сегодня надо быстро учиться говорить другим языком, но старые партии находятся в старых шорах. Не только коммунисты, но и «Единая Россия» до сих пор живет в парадигме той стабильности, которой она торговала в конце нулевых годов. В основе ее стабильности лежат обещания сдерживания цен, инфляции, рост зарплат. Это традиционная триада. Но базовая продукция уже не дешевая, наоборот, становится недоступной. По словам экономиста Натальи Зубаревич, борщовый набор подорожал чуть ли не на 80 процентов.

Прочие партии тоже действуют в своей старой риторике. Включая снесенное «Яблоко», которое говорит о гражданских правах и всем том, что продвигала на заре ее становления в 90-х годах. А у людей меняются потребности и запросы. Мы с коллегами уже много лет говорим о том, что политический ландшафт назрел к изменениям, а сейчас даже перезрел. Тот же парламент, судя по соцопросам, люди считают одним из самых ненужных и даже вредных институтов, партии — бессмысленными. Они хотели бы обновления сущности Госдумы, чтобы она не сводилась к законодательной деятельности, в основном запретительной, а имела больше представительских функций, чтобы у депутатов было больше полномочий помогать людям искоренять несправедливость, чтобы они могли зайти в любой орган и разобраться в конкретном случае. Тогда, наверное, институт Госдумы вырос бы в глазах общественности.

Но сегодня депутаты у нас все более бесправные. Даже в Госдуме они как школьники должны соблюдать дисциплину, не прогуливать и голосовать. Парламент уже не только не место для дискуссий, но и не место для представительской функции. Эта требует замены. Однажды она, конечно, произойдет. Потребуются и новые политические проекты. Может быть, возвращение к блоковой системе, которая была в 90-е годы.

— Если люди так относятся к Госдуме, то и к выборам относятся скептически?

— На самом деле сегодня выборы в Госдуму — достаточно серьезное испытание для партии власти. Напомню, ее у нас когда-то не было. Когда Ельцин пришел к власти, он пытался сформировать коалицию и вовлечь в нее людей из разных блоков. Была попытка сформировать двухпартийную систему. С одной стороны, правый блок «Наш Дом Россия», с другой — левый блок Ивана Рыбкина. Не получилось. Потом был создан блок «Единство», который перерос в партию «Единая Россия». Но она не была изначально партией большинства, тем более конституционного большинства, как сейчас. Теперь мы уже привыкли жить в парадигме, что «Единая Россия» может принять какое угодно решение. Оппозиция может в полном составе выйти на улицу и курить, а «Единая Россия» примет все единолично, потому что у нее конституционное большинство. Такой подход создал ощущение беспомощности. Раз партия власти может все без вас, то максимум, что вы можете, — договариваться с ней, помогать ей и улучшать ее.

Это работало в тучные мирные годы, когда партия власти гарантировала стабильность. Сегодня, когда она стабильность не гарантирует и есть варианты эскалации, которая приведет людей к жизни, за которую они точно не проголосовали, очень важно, как на этих выборах распределятся голоса. Сейчас есть ощущение, что оппозиция в сумме может превысить голоса за «Единую Россию» по спискам и она их доберет только с помощью одномандатников. Но это будет означать, что даже при большинстве позиции власти не так прочны. То есть люди тем самым могут высказать несогласие с курсом властей. Это, конечно, не бунт и революция, но попытка проявить недовольство.

Поэтому, если не идти голосовать, значит, [остается] дистанцироваться от высказывания по судьбоносным решениям. А потом уже пенять будет не на кого, кроме как на самих себя. Поэтому нынешние выборы требуют от людей проявить максимальное участие, свое согласие или несогласие. Иначе они будут вынуждены принять ту судьбу, которую власть изберет за них, поскольку они подтвердят ее полномочия в тотальном объеме. В переломные моменты жизни очень важно голосовать, а не дистанцироваться.

«Мне кажется, Дмитрий Анатольевич неплохо себя чувствует в совбезе и для него стать спикером Госдумы было бы шагом назад» Фото: © Maksim Konstantinov / Global Look Press / www.globallookpress.com

«Думаю, что Володин сохранит свой пост»

— Может ли власть скорректировать свое поведение до выборов, чтобы сохранить статус-кво?

— В принципе у власти есть достаточный запас прочности. Плюс есть статус-кво в оппозиции. Никто не хочет «раскачивать лодку». Поэтому сегодня мы не видим такой кампании, которую можно было представить в 2016 году или в 2021-м, когда политические партии, почувствовав слабину, могли серьезно раскачать рейтинги партии власти для увеличения собственных процентов. Все понимают, что это навредит, и стараются работать в рамках позитивных повесток.

Кто-то склоняется в сторону левой повестки, такое предложение есть, но оно не основано на тотальной критике власти по самым болезненным вопросам. Есть прогрессивная повестка: пожалуйста, «Новые люди». Но подталкивать падающую «Единую Россию» сегодня никто не хочет. Воспользовавшись таким френдли-отношением оппозиции и запасом прочности, власть, конечно, могла бы постараться укрепиться, вытянуть эти выборы путем не административного закручивания гаек, а позитивным предложением. Но на данный момент таких попыток не видно. Власть находится в рамках мобилизационной риторики. И выборы пытаются использовать скорее не для закрепления сложившегося статус-кво, а для продавливания такой повестки. Это может привести к обратному результату, то есть ухудшению позиции партии власти, по крайней мере, в электоральных рейтингах.

— Кто же все-таки займет 2-е место?

— У претендентов на 2-е место сейчас разрыв в рейтингах в рамках статпогрешностей. Плюс разные социологические службы по-разному их фиксируют. Если ВЦИОМ более прогрессивную аудиторию фиксирует, то ФОМ — более ядерную. Действительно, борьба за 2-е место идет между тремя партиями: КПРФ, ЛДПР и «Новые люди». И будет важно в моменте, чья мобилизация победит. 2 процента могут качнуть чашу весов в любой момент.

На фоне бензинового кризиса укрепилась КПРФ, «Новые люди» просели, когда появилась партия «Яблоко». Как распределятся ее голоса, тоже вопрос. Но я думаю, что больше в сторону «Новых людей». Все-таки тяжело представить «яблочников», голосующих за коммунистов, хотя и такие найдутся. ЛДПР, по некоторым соцопросам, тоже конкурирует за 2–3-е место.

Все будет решаться в моменте. Посмотрим, какие «черные лебеди» прилетят в августе – сентябре. Возможно, что ситуацию изменит нечто неожиданное. Вообще вся конкуренция сегодня идет по двум трекам. Первый — консервативный, вокруг которого сплотилась «Единая Россия», коммунисты, ЛДПР. Он заключается в том, что картина будущего не просматривается, нужно жить в настоящем и ориентироваться на прошлое, потому что там все ответы.

Второй — это прогрессивная повестка, в которой выступают пока только «Новые люди». Эта повестка, конечно, сложная, противоречивая и опасная, поскольку будущее тоже не сулит ничего хорошего. Как заявил недавно Илон Маск, людям остается только быть попутчиками искусственного интеллекта и наслаждаться поездкой, а куда она выведет, неизвестно.

Прогрессивная повестка в целом людей пугает и поэтому немножко проигрывает. Борьба за 2-е место во многом обусловлена наличием в России людей, которые готовы голосовать не по принципу «чего-нибудь раздайте». Это патерналистский подход, когда от власти ждут, что она защитит, поможет, заплатит, начиная от пенсионеров, которые хотят побольше пенсии, заканчивая селлерами Wildberries, которые говорят: «Пусть нам государство компенсирует удары беспилотников».

Но есть прогрессивная повестка, которая основывается на людях воли, которые просят только дать больше свободы, развязать руки и готовы здесь конкурировать. В этом, мне кажется, ключевой момент в борьбе за 2-е место. Если победит, условно, блок консерваторов, это одна ситуация. А если 2-е место займут «Новые люди», это будет означать, что число прогрессивных людей в России велико. И на них нужно как минимум ориентироваться, а не делать все для того, чтобы они уезжали из страны, теряя веру в будущее России.

— Каково сейчас положение «Справедливой России»? Она может не попасть в Госдуму?

— Прохождение СР в Госдуму в какой-то мере обеспечено. Минимум один-два одномандатника пройдут. Даже если партия не преодолеет пятипроцентный барьер, фракция останется и 3 процента наберет вместе с госфинансированием. Сегодня развилка у них такая: либо перейти во второй эшелон вместе с «Родиной» и, будучи представленными в Госдуме, не иметь полноценной фракцию. Или партия пройдет, получит свой кандидатский минимум и останется. Но это зависит не столько от политического ландшафта, сколько от желания административной системы сохранить пятипартийную систему. Есть ощущение, что к ней все привыкли.

Но есть вопрос цены. Если ситуация будет сложной, то, конечно, никто тянуть «Справедливую Россию» не будет. И вопрос прохождения будет в ее руках. Если ситуация будет достаточно комфортной, то, возможно, что «Справедливой России» немножечко помогут, и хоть тушкой, хоть чучелком она в парламент попадет. Но ключевым вопросом является необходимость «Справедливой России». Очевидно, что когда-то она замещала важную сферу социал-демократов. Сегодня партия полностью потеряла свою идентичность. После всех этих «кувалд Пригожина» партия превратилась в образчик экстремальных предложений, таких как отмена моратория на смертную казнь и ядерные удары. В партии есть приличные, интересные люди. Например, Александр Бабаков, Дима Гусев, Яна Лантратова. Есть эффективные депутаты, которые проявили себя и политическая система хотела бы их сохранить.

— Насколько вероятно, что Вячеслав Володин сохранит свой пост и кто мог бы его заменить, если он больше не будет спикером?

— Я думаю, что Володин сохранит свой пост. Даже не потому, что коней на переправе не меняют, а потому что потребность в Госдуме такова, что она останется такой, какой ее сформировал Володин за последние годы. Если ее кому-то передавать, то нужны хорошие организаторы. В разное время назывались разные кандидаты — от Дмитрия Анатольевича Медведева до главы Счетной палаты Ковальчука, который тоже хороший организатор, и ряд персон второго-третьего круга. Наверное, Медведев, как лидер «Единой России», был бы более подходящим человеком. Но, мне кажется, Дмитрий Анатольевич неплохо себя чувствует в совбезе и для него стать спикером Госдумы было бы шагом назад.

«Мобилизация — самая болезненная тема за всю историю современной России»

— Могут ли быть серьезные кадровые перестановки после выборов? Например, в экономическом блоке?

— В данном случае важно, что ухудшения жизни люди должны с кем-то связывать. С Госдумой они их не очень связывают, поскольку в принципе не очень понимают, зачем нужны депутаты. А вот правительство — вполне конкретный маркер. Кто-то же запретил «Телеграм». Есть вопрос и с топливным кризисом. Соответственно, правительство вызывает раздражение. Сейчас его рейтинги подросли, но могут опять упасть. Если это произойдет, то смена правительства — хороший политический ход для того, чтобы поднять общественные настроения. Но такая ситуация была бы хороша перед выборами — с точки зрения популистской логики. Если страну все-таки придется переводить на военные рейсы, то нынешнее правительство в меньшей степени под это заточено, поскольку часть чиновников работает по 10—20 лет. Они привыкли к другой системе взаимодействия.

Вторая развилка для смены правительства — это ухудшение рыночной ситуации без перевода на военные рельсы. Если бизнес будет закрываться, налоговые поступления — снижаться, понадобится закручивание гаек для оставшегося бизнеса. А это в основном государственный, крупный бизнес. Тогда функции правительства тоже будут меняться и понадобится пересменка. Можно много сценариев рассматривать, если правительство не будет отвечать вызовам, которые перед ним поставит президент.

На данный момент, насколько я понимаю, нынешнее правительство справляется. Но возможны точечные изменения. Как в военном блоке, которые уже произошли, так и в экономическом. Они могут быть связаны с вопросами инфляции и другими триггерными моментами, которые могут привести к замене экономического блока, пересменке руководства ЦБ. Произойдет ли это осенью? Шансы такие есть, но пока не отчетливы.

«Сейчас Набиуллина понижает ключевую ставку, но всячески борется за сохранение высокой. Она будет на своем месте, пока отбивает желание резкого снижения ставки» Фото: © Maksim Konstantinov / Global Look Press / www.globallookpress.com

— Думаете, Набиуллину все-таки могут отправить в отставку в ближайшее время?

— Да, как и весь экономический блок — министерство финансов, министерство экономики. Сейчас Набиуллина понижает ключевую ставку, но всячески борется за сохранение высокой. Она будет на своем месте, пока отбивает желание резкого снижения ставки. Но крупный бизнес, инфляционисты хотят снижения этой ставки. Если в какой-то момент они победят монетаристов, тогда возможна замена в ЦБ.

— Откуда появляются слухи о мобилизации после сентябрьских выборов? Насколько они серьезны?

— Мобилизация — самая болезненная тема за всю историю современной России. Когда ее объявили в 2022 году, тревожность в обществе подскочила до 70 процентов. Понимая, что для достижения целей, которые обозначает президент, может в той или иной степени потребоваться мобилизация, все гадают, будет она или нет. А если будет, то в какой форме? Кого призовут? Будут ли призывать людей из запаса, людей с военными специальностями, например, для управления беспилотниками, имеющими определенное образование или объявят массовую мобилизацию как в 2022 году.

Спикеры вроде Медведева опровергают, говорят, что это враги разгоняют такие слухи и расшатывают ситуацию. Но все понимают, что решение принимает Генштаб вместе с президентом, поэтому может быть что угодно. А поскольку это вопрос жизни и смерти, для людей он является основным фактором и страха, и голосования на выборах. Можно сколько угодно хотеть победы своей стране, но главный вопрос — как она будет достигнута. Новым супероружием или твоим личным участием с риском для жизни? Плюс люди привыкли, что от власти надо ждать самого худшего и если все опровергают, значит, точно все пойдет по самой плохой схеме. Разубедить людей тяжело. При этом все специалисты склоняются к тому, что мобилизация в какой-то степени нужна, поскольку потенциал добровольцев снизился.

Поэтому мобилизация, скорее всего, будет, но в скрытой форме, затрагивая больше специалистов, но не всех подряд. Для этого есть техническое обеспечение в виде электронного реестра повесток, перекрытия банковских счетов, вынуждение людей прийти в военкомат. Но есть риск, что такие методы не позволят достичь нужных цифр.

— Ждать ли в целом серьезных перемен в России после формирования нового состава Госдумы?

— Конечно. Во-первых, выборы в Госдуму предвосхищают следующий политический цикл, до выборов президента, то есть до 2030 года. Какого президента будет помогать выбирать эта Дума? На выборы опять пойдет Путин или кто-то другой? Активизируется вопрос возможного трансфера, который всегда связан с политическими запросами в обществе и элитах. Ощутимо, что сейчас мы входим в турбулентное время, когда запросов очень много. Общий запрос на мир, на нормализацию очевидный. У элит есть запрос на безопасность, неприкосновенность частной собственности и так далее. У власти есть запрос на достижение своих целей.

После выборов на эти запросы надо будет отвечать, идти на какие-то компромиссы или не пойти. Будет момент пересборки государства с явными вызовами. На данный момент есть ощущение зреющих противоречий. А власть делает акцент на единстве, говорит о том, что не надо вилять в сторону, потому что это вызов устойчивости политической системы. Удастся власти удержать это единство и каким образом — компромиссами или давлением, пока непонятно.