Евгений Норин: «Линия фронта – это два наползающих друг на друга облака дронов»

Евгений Норин: «Очень мало народу на территориях, которые раньше удерживались очень большим количеством людей» Фото: Сергей Карпухин/ТАСС

«Линия фронта очень разряжена. По меркам мировых войн люди практически изгнаны с поля боя»

— Евгений, какова ваша оценка состояния линии фронта на текущий момент?

— Я бы сказал, что фронт находится в относительно неустойчивом равновесии. Наша сторона старается дожать Краматорскую агломерацию, украинская — очень пытается перейти в контрнаступление. Но в целом примерно все то же самое, что было, только на некоторое количество километров северо-западнее.

Единственное, что противная сторона сейчас активнее занимается ударами в глубину, а наши, наоборот, сместили фокус к более ближней зоне, причем даже «Герани» используются в основном для работы по среднему и даже ближнему тылу.

— У нас с начала лета идет активное уничтожение ближайшей инфраструктуры противника. Пишут о том, что уничтожено порядка 400 заправок. Насколько это показывает себя эффективно и помогает нашим ребятам на фронте?

— Помогает в том смысле, что это постоянное, систематическое давление на логистику противника. Это значит, что у него больше плечо снабжения, ему приходится дальше ехать, бо́льшие запасы брать, меньше доставлять непосредственно на фронт, что бы это ни значило, потому что сейчас само понятие линии фронта очень размытое.

Потому что зачастую то, что на карте обозначено как зона устойчивого контроля, означает, что там 10 человек на 2 километрах сидят в укрытиях и часть из них запускают дроны.

— А насколько вообще, на ваш взгляд, разрежена линия фронта?

— Очень-очень разрежена. Сейчас по меркам мировых войн люди практически изгнаны с поля боя. Очень мало народу на территориях, которые раньше удерживались очень большим количеством людей. Ну и, соответственно, небольшие группы пехоты на этих же километрах действуют и пытаются куда-то пройти дальше, застолбить территорию и оттеснить неприятельских дронщиков дальше, в глубину. Это примерно так выглядит.

У нас по формальным критериям уже в Запорожье, например, кто-то до Орехова доходил в пешем строю. Я не очень удивлюсь, если окажется, что какая-нибудь ДРГ зайдет в городскую черту Краматорска, например, но это не означает, что мы близки к его взятию, а то, что сейчас линия фронта — два наползающих друг на друга облака дронов.

— А плотность дронов повысилась за последний год?

— Она постоянно увеличивается, активно добавляются новые классы, например, появляется НРТК, очень активно стали использовать наземные роботизированные комплексы. Меняется, появляется и углубляется специализация конкретных изделий. Есть дроны для ударов по ближней территории, есть то, что называется «мидлстрайком» — удары на расстояние 100–200 километров, а есть дроны для дальних ударов. Эта война все роботизируется и роботизируется.

— Как мы знаем, противник продолжает проводить свою «бусификацию», которой, мягко говоря, недовольно население страны. Зачем в случае если с «фронта изгнаны люди», проводить ее таким варварским методом и в подобном масштабе?

— Затем, что фронт огромный, это во-первых. А во-вторых, новые участки добавляются. Например, после курской истории появился участок в Сумской области, там периодически что-то происходит. Белгородская область изначально в 2022 году не была зоной боевых действий, а сейчас она и прилегающая территория. Брянская область является таковой.

То есть линия фронта длинная, и она еще увеличивается. К тому же если даже на передовой сидит мало народу, то это не значит, что в целом фронту нужно мало народу, потому что надо обеспечивать их логистикой, те же дроны обслуживать, кто-то их должен ремонтировать, готовить, обеспечивать разведданными, готовить этим же солдатам еду.

К тому же это ведь не означает, что, например, полностью исчезло техническое оружие — артиллерия та же. А она есть и активно участвует в боевых действиях. Да, ее мало, она в прежней ближней зоне в основном работает, но она есть. Танки тоже работают, пусть и иначе: у них сейчас резко изменилась тактика, но они как таковые существуют. И таких примеров, поверьте, еще достаточно много. Так что нет, народу мало по меркам мировых войн, но по меркам этой войны его мало и он требуется постоянно.

«Реальное значение имеет наша кампания по атакам одесского порта и акватории вокруг Одессы — вот уж где реальные показатели достигаются, так это тут» Фото: © Juliane Sonntag / Photothek Media Lab / www.globallookpress.com

«40 дней принуждения России к миру» — это история про СБУ, а не про линию фронта»

— Противник недавно закончил свои знаменательные «40 дней наступления и принуждения России к миру» — так это у них звучит вроде. Как вы оцениваете эту ситуацию со стороны противника?

— Я думаю, что «40 дней для принуждения России к чему-то» несколько неправильно оценивается в целом. Во-первых, насколько я помню, это была история про СБУ, то есть это не про линию фронта. Во-вторых, я так понимаю, что это просто у них значение временного промежутка. Вот вам один отчетный период, за ним следует другой. У вас закончился, не знаю, производственный этап, вы отчитались, какие достижения, какой-то KPI показали, вас либо похвалили за проделанную работу, либо высказали неудовлетворение оной и сказали выполнять новые задачи. Я считаю, что так это надо расценивать. А вся эта история про то, что «я отдал приказ о 40-дневной кампании», — развлечение для прессы и широкой публики.

— А зачем вообще о таких вещах говорить вслух?

— Для того чтобы показать людям, что тут умные специалисты делами занимаются, демонстрируют пиар своих достижений. Совершенно очевидно, что все это чисто психологический момент. Скажем, зачем китайский император берет пышный девиз для своего правления, там «Спокойствие и гармония» или «Рачение и достаток»?

А вот за тем же. «40 дней принуждения России к миру» — это точно такой же пышный девиз. После него будет операция «Железная эпоха», можно даже более дерзко, операция «Описанная тряпка» — смотрите, какой наш президент дерзновенный и как он с презрением смотрит на врага.

Но все это не имеет какого-то существенного реального значения. Его имеют другие вещи. Скажем, кампания по изоляции Крыма, которую противник пытается проводить, имеет реальное значение. К нашему неудовлетворению стоит признать, что у противника кое-что в этом вопросе, увы, получается. Он очень старается. Либо реальное значение имеет наша кампания по атакам одесского порта и акватории вокруг Одессы — вот уж где реальные показатели достигаются, так это тут. Прошу отметить, у нас там тоже кое-что очень недурственно выходит. То есть значение имеют реальные действия.

— Видимо, в рамках этой 40-дневной операции противник сменил у себя командование министерства обороны и поменял главкома. Как вы оцениваете эти изменения? Каковы их причины и последствия?

— Как я понимаю, это совокупность ряда отдельных моментов. Во-первых, к старому руководству накопились определенные вопросы. Все эти истории, например, с подразделением «Скеля» (крупное штурмовое подразделение сухопутных войск ВСУ в середине 2026 года оказалось в центре скандала из-за расследований о небоевых потерях и условиях подготовки новобранцев — прим. ред.), другие сопутствующие истории. Понятно, что они уже успели всех достать. А вот вам новое руководство — у него есть некий свежий взгляд, свои представления о том, как следует воевать. А главное, нет такого флера непопулярных решений, можно сказать, живодерских. Поэтому тут все совершенно понятно на самом деле.

Я не стал бы там говорить заранее о том, что теперь все будет по-другому, потому что современный военачальник, министр обороны, начальник генштаба — это уже в большей степени организатор процессов. Сейчас не время великих полководцев. Сегодня нет, условно говоря, Александра Македонского, который впереди на лихом коне.

Тут нужно понимать, что сейчас не играет роли, кто именно возглавляет армию — Жан Ланн или маршал Ней, или, наоборот, какой-нибудь никому не известный серый ноунейм, который всю жизнь провел в кабинетной работе, изредка появляясь на парадах. Сейчас все по-другому: требуется управленческая, менеджерская хватка, организаторская даже.

— И кто, на ваш взгляд, интереснее как менеджер — Сырский или Драпатый?

— Пока не могу сказать. Но тут проблема в том, что я не видел, как проявляет себя Драпатый в новом качестве. Это непредсказуемо, потому что мы не знаем слишком многого. В том числе не знаем еще каких-то специфических обязательств, которые у него есть, обременений, с которыми он туда приходит. Вместе с тем Драпатый — человек опытный, его не надо недооценивать. Это не идиот, у него есть опыт достаточно неприятных для нас операций.

Вместе с тем мы не знаем, какие у него политические обязательства, отношения с коллегами, что у него в планах. Для примера: допустим, что у вас есть хороший командир дивизии, но это совершенно не означает, что он в качестве командарма будет гораздо лучше.

Но вместе с тем я полагаю, что назначение Драпатого — это не случайность. Я могу точно сказать, что это не какой-то там бездарный человек, который чисто за правильные политические взгляды и умение держать нос по ветру свое место получил. Это опытный военный и серьезный противник.

— Насколько была верной отставка министра обороны Украины Михаила Федорова?

— Тоже не могу сказать, насколько это правильное решение. Но вот сняли его, я думаю, именно из-за этих обстоятельств, что существуют там некоторые затыки, какие-то проблемы долго не решались типа, допустим, того же массового ухилянства прямо из учебных лагерей. Я полагаю, что стараются решить таким образом какие-то застарелые проблемы.

— Блокада морских портов Украины. Как это уже повлияло на противника и повлияет ли в перспективе?

— Это означает просто снижение эффективности, повышение издержек, снижение доходов для казны противника. Насколько? Видимо, достаточно ощутимо, но не смертельно. Потому что сейчас, в принципе, насколько можно судить, ни одна такая разовая акция не приводит противника к полному расстройству финансов, к обрушению банковской сферы, как вот они пытаются с Wildberries, например, проделать.

С другой стороны, наша кампания по разгрому украинской энергетики тоже в общем-то добилась ограниченных целей. То есть да, неприятно, да, больно — нет, не смертельный удар.

«Мы будем медленно, уныло прогрызать Краматорск»

— Недавно Зеленский откровенно сказал, что зима у них будет трудной и поэтому надо как-то боевые действия сворачивать к осени. Насколько это вероятно и что он имел в виду под трудной зимой?

— Понятно, что наши готовят к зимней кампании ракеты и дроны уже сейчас. И ясно, что этой зимой наши постараются провернуть тот же фокус, что и прошлой, то есть системно отключать Украину от электричества. В первую очередь это касается Киева. То есть да, зима, естественно, будет трудной. В данном случае Зеленский сказал чистую правду.

Они постараются, кстати, устроить такую же трудную зиму нам. Я практически уверен, что они попробуют организовать веерное отключение электричества в Москве, в прифронтовых городах типа Белгорода, Курска, Брянска, Ростова, возможно. То есть это все они тоже будут делать.

Поэтому у нас сейчас то, что называлось в 1980-е, когда шла Ирано-иракская война, «войной городов». То есть наносятся удары по инфраструктуре, гражданской инфраструктуре противника. Причем цель этих ударов — что наших, что их по нам — сводится к тому, чтобы противнику было плохо, чтобы у него народное хозяйство было парализовано, чтобы население почувствовало боль, так сказать.

Во всяком случае, у противника эта цель периодически прямо проговаривается, да и публично заявлялось: дескать, зачем мы бьем по гражданскому населению? А чтобы россияне почувствовали на себе все прелести войны и все такое прочее. То есть это совершенно сознательно будет проводиться. А мы, соответственно, станем пулять по ним и сгонять их в бомбоубежища.

— И каковы перспективы того, что осенью мы на что-то договоримся, чтобы избежать этого момента?

— Дело в том, что наши требования очень жестко закреплены, прямо публично много раз объявлено, что мы забираем Славянск и Краматорск. Нам даже не они конкретно столько нужны, сколько в первую очередь канал Северский Донец — Донбасс, а вернее, то, что от него осталось. Ну и Славянск и Краматорск, конечно, тоже как минимум просто географически. На текущий момент, как я понимаю, дистанция от линии боевого соприкосновения — около 10 километров до данных городов.

Вопрос в том, что это 10 километров до самой городской черты, это не означает, что это 10 километров до взятия. А значит, наши войска будут сжимать агломерацию. Как следствие, я не думаю, что до осени этот результат будет достигнут. Соответственно, я не думаю, что война закончится до осени. Считаю, что война продлится, по крайней мере, год еще.

Причем, что лично мне не нравится, война будет деградировать и принимать более уродливые формы, и, возможно, если уж честно говорить, я считаю, что это будет, вероятно, первая зима, которую мы сможем назвать именно «военной зимой».

«Я не думаю, что война закончится до осени. Считаю, что война продлится, по крайней мере, год еще» Фото: © Станислав Красильников, РИА «Новости»

— Что за «уродливые формы»?

— Это значит, что будет больше ударов по гражданской инфраструктуре противника, больше ударов с целью, грубо говоря, «кучу под дверь навалить», парализовать не военных уже, а гражданскую инфраструктуру. Потому что военные в таком своем обычном режиме уже месят друг друга годами, то есть им сделать жизнь принципиально хуже будет уже сильно сложнее. Это результат, которого довольно сложно добиться, потому что даже уже самый тупой генерал понимает, что не надо проводить построения в зоне обстрела, уже самые тупые понимают, что склады нужно рассредоточивать, логистику, людей — все на свете надо рассредоточивать и все, что можно, прикрывать средствами ПВО.

На практике это означает, что будет очень много ракет и дронов летать по целям, которые не находятся в приоритете у пэвэошников. Скажем, если у нас Москва очень плотно прикрыта и очень плотно прикрыты военные объекты, значит, противник будет бить по электростанции где-нибудь в Рязани, чтобы, например, целенаправленно обесточить Рязань. Просто потому, что все не прикроешь. Над всеми объектами зонтик не повесишь. Вот примерно так я вижу предстоящую зиму, а вернее, логику, по которой будут развиваться боевые действия.

— Зеленский недавно летал в США, там ему не выдали ракеты для Patriot. И более того, появилась информация, что у американцев две трети этих ракет вообще расстреляны. Соответственно, вопрос: есть ли вообще у противника какие-то возможности защищаться от нашей баллистики?

— Есть, конечно, тут не стоит сильно обольщаться. Здесь какой момент? Если ему эти ракеты не дали сейчас, это не значит, что их ему не дадут никогда. Они же не закончились разово. Они будут искать новые решения, в том числе технические, более дешевые дроны-перехватчики, например. А вот они начнут приискивать себе ракеты ПВО из того, что им наделают за ближайшее время, размещать заказы в Европе, США. Другими словами, совсем голенькими они нам не достанутся.

Вы тоже поймите, что значительную часть целей может поражать просто мобильная огневая группа с пулеметом Калашникова. Они могут снижать количество успешно долетающих. Они не могут обнулить число успешно долетающего до них, но всегда способны какими-то средствами снижать его.

Да, на текущий момент баллистику они не перехватывают, но вы обратите внимание, что баллистики запускается не очень много. А точнее говоря, ее не так много, как тех же дронов, «Гераней». Вот «Герани», которых очень много в них летит, они научились сбивать и сбивают очень большой процент.

— В рамках вашего предположения об «уродливых формах войны» можно ли ожидать, что противник перейдет к атакам ядерных станций?

— А это палка о двух концах на самом деле. Лично я думаю, что есть такой момент: наши начнут атаки на ядерные станции, только если будут железно уверены, что сами мы собственные защитим гарантированно, без каких-либо «но». А это должен быть очень хороший резерв, задел средств ПВО. Потому что, в конце концов, даже очень мощную систему ПВО можно проломить просто «брутфорсом», послав достаточно много ракет и дронов, которые чисто физически перенасытят возможности ПВО. А дальше логика достаточно циничная: почему бы и нет, если да?

В этот момент может возникнуть желание гулять по всем целям. Но за это дальше есть еще один конец у этой палки, так как удар по ядерным объектам — это очень серьезное международное осложнение, то может возникнуть искушение применения уже другого типа вооружений.

По принципу: если уж мы дошли до уровня, что бьем по ядерным станциям, то черт бы с ним, гуляем на все, а значит, это уже повод использовать именно ядерное оружие. И я думаю, что у нас это прекрасно понимают, что с ядеркой нужно быть крайне осторожным, это буквальный ящик Пандоры, из которого непонятно что может вылезти.

— Как, на ваш взгляд, будут развиваться боевые действия в ближайшие месяцы?

— Мы будем медленно, уныло прогрызать Краматорск. Они станут медленно, уныло прогрызать наши позиции в Запорожье и Днепропетровской области. Возможно, они попытаются бодро и весело предпринять какие-то действия против Крыма. Возможно, наши попробуют бодренько, чтобы им скучно не было, открыть какой-то новый фронт, например, в Черниговской области либо активизировать действия под Сумами, чтобы выйти на расстояние плотненького огневого контроля и начать превращать Сумы в не очень пригодное для жизни место. Вот то, о чем я говорил про деградацию войны и ее уродливые формы, — это тоже способ войны.