Сергей Хестанов: «Российский фондовый рынок подходит только спекулянтам»

«Идут два человека, один выкапывает ямку, второй ее засыпает, но каждый из них получает зарплату. При этом реальное благосостояние системы от того, что ямку выкопали и закопали, не меняется, а ВВП растет» Фото: © Konstantin Kokoshkin / Global Look Press / www.globallookpress.com

«Пока около 1 процента роста прогноз сохраняется»

— Сергей Александрович, на ваш взгляд, как себя чувствует экономика России в этом году? Какую оценку вы бы ей поставили?

— В зависимости от того, какой критерий является приоритетным, ответ может очень сильно отличаться. Чаще всего в отечественной практике используют такой критерий, как динамика ВВП: ВВП растет — это хорошо, ВВП падает — это плохо. Этот подход является доминирующим, наверное, почти во всем мире. Но уже несколько десятилетий идут дискуссии, пытаются изобрести какой-то критерий, который был бы, скажем так, лучше, чем ВВП. Но пока не удается, и ВВП остается мейнстримным критерием оценки состояния экономики. Но сам факт того, что дискуссии идут, говорит о том, что этот критерий не идеальный.

Дело в том, что ВВП как показатель достаточно формальный. Допустим, идут два человека, один выкапывает ямку, второй ее засыпает, но каждый из них получает зарплату. При этом реальное благосостояние системы от того, что ямку выкопали и закопали, не меняется, а ВВП растет. То есть в условиях структурной перестройки экономики, которая у нас идет с 2022 года, вполне возможна ситуация, при которой наблюдается экономический рост, но при этом благосостояние не растет, а может, даже снижается. В такой ситуации качество ВВП как метрики для измерения экономического успеха, каких-то достижений заметно падает. Эту сентенцию надо помнить применительно ко всем рассуждениям.

Что касается ВВП, то, несмотря на не очень хорошие результаты в начале года, пока сохраняется положительная динамика. Учитывая непростые условия, в которых российская экономика существует в настоящее время, мне кажется, что этот результат можно оценить как даже хороший.

С другой стороны, российская экономика пока, наверное, до критериев так называемых развитых экономик немножко недотягивает. То есть мы остаемся развивающейся экономикой. А для экономик такого типа любой рост меньше 3 процентов де-факто воспринимается как стагнация. С такой точки зрения состояние экономики удовлетворительное. Причем обе оценки имеют право на жизнь. С одной стороны, с учетом сложностей, с которыми экономика столкнулась, результат как бы хороший, но если более строго подходить к критериям, то, наверное, удовлетворительный.

— Какой результат ожидаете по итогам 2026 года?

— Пока сохраняется прогноз роста около 1 процента ВВП. Хотя не исключено, если нефть будет продолжать показывать довольно слабую динамику, то прогноз придется пересмотреть.

— В сторону снижения?

— Да. Но пока около 1 процента роста прогноз сохраняется.

Кстати, тоже очень интересный случай. Нечасто такое в экономике бывает, но оно произошло. Не секрет, что для России и СССР с 1970-х годов динамика цен на нефть довольно важна. Поэтому то, что происходит с нефтью, всегда привлекает большое внимание экономистов. С середины 1980-х годов до недавнего времени была закономерность: если возникает дисбаланс спроса и предложения на рынке нефти в районе 3–4 процентов, то это вызывает кратную динамику цены. Поэтому, когда в марте начались события вокруг Ирана, были большие ожидания. Экономисты спорили — ближе к 120 или 200 долларам за баррель будет динамика цены. На удивление ошиблись все, потому что рост оказался радикально слабее даже самых осторожных ожиданий. Это достаточно необычно. Если бы старые закономерности на нефтяном рынке продолжили работать, то мы бы видели сейчас цену на нефть радикально выше и динамика российской экономики была бы радикально лучше.

— И почему же прежние закономерности не работают?

— Если б я знал научно обоснованный ответ на этот вопрос, то уже уведомил Нобелевский комитет. В экономике, как науке со времен Адама Смита, до сих пор сохраняется много загадок, на которые либо нет ответа, либо существует несколько разных. В экономике есть четыре школы, то есть на один и тот же вопрос можно дать четыре разных ответа, каждый из которых с определенной точки зрения будет правильным.

Тем не менее это достаточно неприятный сюрприз для минэкономики и особенно для минфина, потому что были надежды, что как минимум до конца года у нас с дефицитом бюджета проблем не будет.

— Дефицит бюджета по итогам первого полугодия составил 5,7 триллиона рублей.

— Стоп. Мерить дефицит бюджета в абсолютных цифрах почти бессмысленно. Для бомжа дефицит бюджета в размере тысячи рублей — это серьезная проблема, а для государства дефицит бюджета в триллион, в общем-то, несущественная проблема. Поэтому правильнее мерить в процентах ВВП.

— Хорошо, тогда это 2,5 процента ВВП по итогам первого полугодия.

— А тут тоже интересно. Нет научно обоснованной цифры. То есть я не могу сказать, что такой-то дефицит бюджета — это хорошо, а такой-то — ужасно. Есть лишь эмпирическая формула, общепринятая цифра, что для развивающихся экономик до трех процентов ВВП дефицит бюджета вообще не представляет существенной проблемы. Поэтому нынешняя цифра с запасом соответствует этому критерию. Тем более у нас был дефицит бюджета и 4 процента, но недолгое время, и тоже небо на Землю не упало. США живут с дефицитом бюджета свыше 6 процентов. Да, есть проблемы, но они терпимы.

Поэтому дефицит бюджета пока угрозы не представляет, но действительно растет достаточно быстро. Это неприятно, но до того, как он дорастет до уровня 4–5 процентов, вряд ли будет создавать существенную проблему. Это пока туча на горизонте.

«В стране мощности по нефтепереработке очень асимметричны» Фото: © Aleksander Lyskin / Global Look Press / www.globallookpress.com

«Если бы сохранялись старые закономерности, мы бы сейчас увидели нефть, может быть, даже больше 200 долларов»

— Если говорить об ормузском кризисе, то там до сих пор ничего непонятно: то войну закончили, то снова бомбят, то пролив закрыт, то открыт…

— Я в силу возраста очень хорошо помню даже период ирано-иракской войны. К сожалению, общая политическая культура в мире заметно снизилась. Вы будете смеяться, но в эпоху холодной войны страны вели себя несколько ответственнее. Это и порождает сумятицу.

Удивительно другое. Нет точных официальных цифр, но есть надежные оценки, что миру не хватает достаточно большого количества нефти. Явно больше 10 процентов. Если бы сохранялись старые закономерности, то мы бы сейчас увидели нефть, может быть, даже больше 200 долларов. Но произошло что-то, что изменило характер нефтяного рынка. Я думаю, со временем ученые найдут этому объяснение.

Тем не менее, с одной стороны, очень «помог» Китай — сильно сократил закупки нефти — чуть ли не в 2 раза. Причем тихо, без комментариев и заявлений. Но даже это сокращение смягчило проблему, но ее не устранило. Многие развитые страны тратят резервные запасы нефти. Рабочая гипотеза говорит о том, что многие страны имеют большие запасы. Например, Америка может вообще не добывать нефть и не покупать ее 200 дней. У Японии запасов нефти на 250 дней. У европейских стран резервы скромнее. А у Индии запасы вообще всего на три дня, потому что до недавнего времени никому не приходило в голову, что такая проблема может возникнуть.

— У нас тоже еще недавно никому в голову не приходило, что может возникнуть топливный кризис и на заправках придется стоять по несколько часов.

— А тут вы неправы. Дело в том, что в стране мощности по нефтепереработке очень асимметричны. Россия производила дизельного топлива вдвое больше, чем потребляла, тогда как по бензину такого запаса не было. Поэтому в прошлом и позапрошлом году на пике потребления (в июле – августе) у нас всегда был бензиновый кризис. Мало того, я в силу возраста помню советские времена, когда в Центральном Черноземье без блата в это время купить на колонке бензин было невозможно. Нужны были специальные талоны, которые надо было по блату доставать. То есть бензин стоил дешево, но купить его именно в летний сезон было сложно.

Поэтому корни проблемы растут десятилетиями. По бензину у нас не было запасов, по дизтопливу даже несмотря на проблемы запас сохраняется довольно большой. Поэтому насчет топливного кризиса вы не совсем правы, он был предопределен.

— Все равно для обывателей такие очереди на заправках в новинку. Эта проблема решаема?

— Решаема, но болезненно.

— И как? Изъять у всех машины?

— Есть два варианта. Я с большим интересом наблюдаю, какой выберет правительство. Первый — вспомнить советское время, и тогда все частники останутся без талонов, которые получат экстренные и силовые службы, аграрии.

— В Крыму уже так.

— Да, в некоторых районах ввели такие меры. Второй вариант решения тоже вызовет возмущение у частников. Наши нефтяные компании получают огромные деньги в качестве топливного демпфера, за счет которого цены на моторное топливо внутри России в 2–3 раза ниже, чем в Европе. Эту разницу нефтяным компаниям компенсируют. Кстати, по данным двухмесячной давности (они публикуются с задержкой), когда нефть взлетела и хорошие деньги должны были поступить в бюджет, оказалось, что большую часть пришлось отдать нефтяным компаниям в виде демпфера. А ведь уже десятилетия идут дискуссии о том, что этот топливный демпфер надо отменить. Тогда бы в нынешних реалиях мы получили где-то 200–300 рублей за литр. Такому решению будут возмущаться не меньше. Но тогда не будет дисбалансов. К тому же часть людей продаст машины, пробок станет меньше, ситуация с парковками будет лучше.

— Вы правда думаете, что в Москве из-за этого станет меньше пробок?

— Понятно, что Москва не Россия, но какая-то часть людей откажется от машины. Оба решения, о которых я сказал, не очень комфортные. Но если процесс будет такой, как сейчас, то рано или поздно один из этих вариантов придется выбирать.

— Есть и другие варианты.

— Может быть, оба варианта придется применять в каких-то сочетаниях.

— Я о том, что некоторые настаивают на развитии мини-НПЗ. Даже на Avito можно купить такой за 8 миллионов рублей.

— Это утопия, просто смешно. У меня богатый жизненный опыт. В 1990-е годы я 2–3 раза бывал на мини-НПЗ, так называемых самоварах. В чем там проблема? С одной стороны, я и сам сделаю «самовар», за один-три дня, дайте только подходящую емкость и сварщика. Там ничего сложного нет. Теоретически на мини-НПЗ можно получить топливо высокого качества. Но для этого нужно, чтобы мини-НПЗ имел такое же оборудование, что и крупный. Это делает и сам НПЗ, и его продукцию запредельно дорогими. Поэтому мини-НПЗ имеют упрощенный (иногда очень упрощенный) техпроцесс и дают топливо очень низкого качества, без модификации даже двигатель «УАЗа» можно быстро запороть. Я знаком с этим на практике, у меня были знакомые в регионах, которые этим занимались. Я по первому образованию биофизик, очень технически любознательный человек. Чтобы вы понимали градус любознательности: в юности сделал самодельный самолет и летал на нем.

«Чем неприятен этот топливный кризис? Тем, что мы еще не знаем настоящих последствий» Фото: «БИЗНЕС Online»

— Какой вы рискованный человек!

— А еще я сделал химический реактор, на котором получал синтетический бензин (метанол с примесью высших спиртов) и ездил на нем около года.

Поэтому я точно могу сказать, что мини-заводы — это утопия. Заводы потому и делают большими, так как современные бензин и дизельное топливо — это довольно сложный продукт. А контролировать химические процессы, чтобы он получался качественным, на мини-заводах сложно. А выше какого-то определенного качества вообще невозможно сделать.

Прямогонный бензин и самую низкокачественную солярку сделать до смешного легко — любой дурак сможет. Даже я на балконе могу поставить такой агрегат, но найти технику, которая от такого топлива не помрет, очень сложно. Современная машина от него вырубится моментально, вы попадете на дорогой и сложный ремонт двигателя.

— Значит, всем придется пересесть на старые «Жигули», если, конечно, они поедут…

— Там тоже потребуется серьезная работа по переделке «Жигулей», которые были спроектированы под 93-й бензин. Но был способ дефорсирования под 76-й. Я делал так, потому что в СССР 93-й, особенно в глубинке, было тяжело достать. В результате мощность падала, расход топлива рос. На мини-НПЗ получается бензин в районе 66-го. Он даже для «УАЗа» не годится. Причем даже советскую технику надо будет дорабатывать, чтобы она без вреда для себя могла потреблять продукцию этих мелких заводиков.

— Тогда как вы оцениваете влияние топливного кризиса на экономику?

— Оно только начинается. Пока цифры скромные — около полпроцента к инфляции добавилось. Но чем неприятен этот топливный кризис? Тем, что мы еще не знаем настоящих последствий. Если к определенному времени не удастся так или иначе его преодолеть, то часть аграриев не сможет посеять. Сев требует довольно много топлива. К счастью, сельхозтехника в основном потребляет дизельное топливо, хотя часть требует бензин.

Также логистика расстроится. Говорят о 15–20 процентах удорожания перевозок. Если у какого-то бизнеса рентабельность маленькая, а затраты на транспорт большие, то он станет нерентабельным и либо обанкротится, либо свернет деятельность, встанет на паузу.

Эти эффекты просчитать пока невозможно. Поэтому формально ЦБ говорил о полпроцента роста инфляции, от которого еще никто не умирал. С другой стороны, мы видим только вершину айсберга, а что там внутри, внизу, мы не видим. Пока не накопится статистика, даже ответственно прогнозировать не можем.

— А когда увидим? Когда прогнозы будут более точными?

— Я думаю, что к сентябрю-октябрю многое станет понятнее. Проблема у нас еще и в том, что статистику и раньше публиковали с солидной задержкой, а после 2022 года могут вовсе перестать публиковать.

— Получается, что есть угроза развития логистического кризиса, а за ним и продуктового.

— Реальный продуктовый кризис совершенно не угрожает. Дело в том, что Россия производит существенный избыток продовольствия. Может, ассортимент немного сократится, но я думаю, что настоящего продовольственного кризиса в России не будет, если чего-то совершенно маловероятного не произойдет. У нас слишком большой запас прочности, чтобы его исчерпать, для этого должно произойти что-то совершенно невероятное.

«ЦБ был вынужден поднять ставку, а снижать ее очень опасно» Фото: © Maksim Konstantinov / Global Look Press / www.globallookpress.com

«Пока что понять масштабы топливного кризиса нельзя»

— Недавно Герман Греф сказал, что при текущей ключевой ставке экономика долго существовать не может. Что вы скажете по этому поводу?

— Есть такое выражение на латыни cui prodest — «кому выгодно». Представителю большого зеленого банка, чтобы его бизнес хорошо себя чувствовал, нужна однозначная ключевая ставка. Поэтому он эту линию гнет. Я его прекрасно понимаю, на его месте я бы говорил то же самое. Он действует рационально.

Но вы посмотрите, какая была ключевая ставка, когда экономика России бурно росла. Она была не просто двухзначной, а заметно выше нынешней, и это не мешало экономике прекрасно расти. Золотое было время.

Какую роль сейчас играет ключевая ставка? Примерно в 2024 году российская экономика получила очень мощный бюджетный импульс. Одновременно увеличили и госрасходы, и госдоходы. То есть фискальное давление подняли. Это ускорило экономику, у нас были темпы роста, которые в гораздо более простых условиях мы до этого долго не показывали. Но такой форсаж экономики имеет цену, а именно — разгон инфляции. И Центробанк был вынужден крутануть ключевую ставку не потому, что ему хотелось, а по той причине, что если бы он этого не сделал, то мы бы получили ситуацию, грубо говоря, как в Турции. Мы бы вполне могли получить 40–60 процентов инфляции запросто. При такой инфляции любое долгосрочное планирование практически невозможно. То есть это был бы турецкий вариант.

Поэтому ЦБ был вынужден поднять ставку, а снижать ее очень опасно. Банк России так медленно действует, потому что строгой научной теории, которая бы надежно объяснила, что если в таких-то условиях снизить ставку настолько, то инфляция отреагирует таким-то образом, не существует. Это очень напоминает езду на машине по гололеду в отсутствие ABS. У меня большой опыт езды на заднеприводной машине, поэтому я чувствую, до каких пор можно повернуть руль, а дальше уже нельзя, так как потеряется контроль. И Центробанк действует в таких же условиях.

Поэтому представителя банка легко понять. Его бизнесу нужна ставка однозначная. Он как бы просит об этой ставке. Но, понимая всю ответственность, я думаю, что при нынешнем руководстве ЦБ никаких резких движений делать не будет. Он проигнорирует любой плач про высокую ставку и правильно сделает.

— То есть вы считаете, что ставку нужно оставить пока такой же, как сейчас?

— Я бы даже на полпроцента поднял от греха подальше.

— Но есть мнение, что если ставку еще поднимут, то будет совсем плохо.

— Действительно, будет плохо. Но только надо понимать, какое «плохо» хуже. Как я уже говорил, в 2024 году мощным бюджетным импульсом ускорили экономику. Это решило много проблем, но расплатой стал рост инфляции. В качестве борьбы с инфляцией применили ключевую ставку. То есть произошло следующее. Те секторы экономики, которые государство считает приоритетом, получили довольно серьезные деньги. А чтобы при этом не произошла сильная разбалансировка финансовой системы, использовали жесткую денежно-кредитную политику. Таким образом удалось в приоритетные отрасли ресурсы направить средства, но за счет того, что обескровились все остальные. Ключевая ставка играет роль сдерживающего фактора, который приходится очень жестко закручивать, иначе потеря устойчивости финансовой системы неизбежна. Плохо то, что обескровливается вся неприоритетная для государства экономика. Никто с этим не спорит.

Но часть секторов экономики в основном терпят. Пока катастрофа не происходит. Есть трудности у риелторов, рестораторов, но это не тот масштаб трудностей, от которого крах наступает или турецкий сценарий. Причем внутри Турции все совершенно спокойно, там довольно высокая валютизация экономики. Там хоть евро, хоть доллары спокойно туда-сюда ходят. Турки решают проблемы с нестабильностью лиры так, как мы, россияне, в 1990-е годы, просто покупают валюту. У них полно наличной валюты.

У нас с этим сложнее, поэтому из двух зол выбирают меньшее. Как я говорил, пока что понять масштабы топливного кризиса нельзя. Любые прогнозы по его динамике раньше конца сентября — октября будут неточными. В этих условиях инфляция разгоняется мгновенно, а тормозит кварталами, а то и годами. Поэтому гораздо безопаснее взять ручку на себя хотя бы немного. Опять-таки, накопится статистика, пройдут месяц-два, вполне можно и опустить потом. Это нормальные управленческие решения. Поэтому, будь я на месте ЦБ, хоть на четверть, хоть на полпроцента ставку бы поднял. Это бы снизило инфляционные ожидания, а буквально через месяц можно и пересмотреть. Это было бы гораздо безопаснее. Когда и без того есть напряженность — одних кормим, других усиленно доим, а к этому добавятся еще сюрпризы от логистики, это будет опасное сочетание. Поэтому в таких условиях правильнее проявить осторожность.

— Вы ожидаете, что инфляция вырастет значительнее, чем сейчас прогнозируется?

— Она уже пошла вверх. За короткий промежуток времени плюс 0,4 процента — это немало. Скорость роста не катастрофическая, но ее нельзя игнорировать.

«Парадоксальным образом, но российскому бюджету нужен рубль заметно слабее, чем сейчас» Фото: © Belkin Alexey / news.ru / www.globallookpress.com

«Рубль уже «одеревенел»

— Поговорим о курсе рубля. Какие у вас ожидания?

— Курс рубля — это тот случай, когда у меня низкая уверенность. Во-первых, в 2022 году наш валютный рынок изменился. С конца 2000-х и до 2022-го российский валютный рынок был идеальным. Он был биржевым. У нас были мельчайшие спреды, высочайшая ликвидность, все традиционные методы анализа работали прекрасно. Даже шуточное «правило Кудрина» было, которое подсказывало, когда и как скоро курс рубля вернется, если он куда-то двинулся. Это золотые времена.

Но с 2022 года наш валютный рынок фрагментировался. То есть существуют курсы российского рубля в Армении, Казахстане, Киргизии, и они себя по-разному ведут, с разными закономерностями и своими закидонами. Плюс был момент, когда правительство высказывало мнение крупным экспортерам, а те щелкали каблуками и делали то, что им скажут. В этих условиях любой анализ почти бесполезен. Каким бы умным не был аналитик, шансы, что он ошибется, достаточно высокие, но не потому, что он дурак, а потому что непрозрачные механизмы сработали и сломали расчет.

Поэтому рубль уже «одеревенел». Для людей моего поколения и старше это понятный термин. Знаете, сколько было рублей в СССР? Просто рубль, и валютный рубль первой категории, и валютный рубль второй категории. И даже внутри России были чеки Внешэкономбанка разной категории — с полосой, без полосы. Был такой сложный рынок, который сейчас никто и представить не может. То же самое примерно случилось с нашим рублем. Курс рубля стал в значительной степени условным.

Парадоксальным образом, но российскому бюджету нужен рубль заметно слабее, чем сейчас. Но механизмов, как это можно сделать, почти нет. Поэтому, будь воля правительства, они бы с удовольствием медленно и плавно сдвинули курс ближе к 100 рублям за доллар. Понятно, что Игорь Иванович (Игорь Сечин — глава «Роснефти» — прим. ред.) хотел бы и 130 дать. Но хотя бы 100 рублей за доллар было бы хорошо. Но пока не получается.

Главная проблема рубля — «одеревенение», то есть распадение на много разных рынков, затрудненный переток рублей с одного рынка на другой, низкая ликвидность, непрозрачность многих сделок. С рублем все нехорошо.

— А что скажете насчет фондового рынка, который вошел в пике? Чем вызвано падение?

— Наш фондовый рынок, как и валютный, стал другим: иностранцы либо ушли, либо заморожены. Даже Московская биржа об этом уже объявила. Поэтому основной объем — это физические лица.

— Говорят, у нас 40 миллионов частных инвесторов.

— У нас стало как в Иране — такой же изолированный и фрагментированный рынок.

Посмотрите на немецкий фондовый рынок с 1930-го по 1950 год. Поучительнейшая штука! Когда национал-социалисты пришли к власти, рынок упал, но причины были понятны — многие финансисты были евреями, а начались гонения и так далее. Рынок стал изолирован. Но так как в экономике все равно были богатые люди, им требовалось куда-то вкладывать деньги, то он все равно хорошо рос — за 6 лет в 3 раза. Потом разгорелся конфликт, Вторая мировая война, и, соответственно, это вызвало падение рынка. Но богатые люди все равно были, и рынок опять рос. Когда пропали надежды на блицкриг, рынок опять упал, потом рос, а затем заморозили торги. И он довольно долго стоял фактически на месте. А когда провели денежную реформу, всякие либерализации, рынок дико упал.

Философски у нас происходит то же самое: наш фондовый рынок упал после начала конфликта, а затем неплохо рос, если отсчитывать от того места, куда он упал. Тот, кто покупал на дне, прекрасно заработал. А теперь растет пессимизм, бюджетная пружина закручивается. Поэтому фондовый рынок отражает колебания настроений инвесторов-физлиц. Они в принципе более подвержены эмоциям.

«Считаю, что российский фондовый рынок подходит только спекулянтам — людям, которые сознательно готовы потерять все ради большого заработка» Фото: © Bulkin Sergey / news.ru / www.globallookpress.com

«По оценкам, 2–3 триллиона долларов привлечь с рынка еще можно, но это, пожалуй, все»

— Вы бы посоветовали заходить на фондовый рынок, когда он на дне?

— Публично в СМИ давать такие рекомендации запрещено, для этого надо специальную лицензию получать. У меня ее нет, поэтому я публично ничего делать не буду. Но скажу следующее. Я сам раньше довольно интенсивно торговал на бирже, но продал большую часть российских акций. У меня первые седые волосы, кстати, появились из-за того, что в 1998 году акции упали. Но тогда падение было гораздо суровее, чем сейчас, тогда многие бумаги в 15 раз упали. Я был молод, и кризис 1998 года прозевал, но кризис 2008-го я спрогнозировал и вышел из акций за две недели до обвала. Я ждал кризиса с октября 2007 года, но точный момент мне подсказал коллега, который сейчас живет в Лондоне. Он обратил мое внимание на то, что начал очень сильно расти спред доходности между российскими и американскими госбумагами. Это говорило о том, что кто-то распродает российский госдолг. Я ночь не спал, пил кофе, а на следующий день решился. Все коллеги надо мной смеялись две недели, говорили, что раз я в 1998 году обжегся, то теперь всю жизнь буду ходить и трястись. Но я над большинством коллег буду смеяться, наверное, до конца жизни, потому что доллар по 23 рубля 80 копеек, если не будет деноминации, мы, скорее всего, не увидим никогда.

Я довольно опасливо отношусь к риску. Поэтому считаю, что российский фондовый рынок подходит только спекулянтам — людям, которые сознательно готовы потерять все ради большого заработка. Если человек действительно может себе позволить потерять деньги на рынке и ему не надо будет стреляться после этого, тогда, в принципе, рынок неплох.

— Но ведь речь может идти необязательно о быстрых спекуляциях на рынке. Может, кто-то выберет стратегию купить акции и долго их хранить.

— Прекрасно. Вы купили акции, а они упали в 15 раз. Ваши действия? Это был мой личный опыт 1998 года. Прошло почти 10 лет, прежде чем акции переросли тот уровень, куда они упали.

— Может, есть желающие хранить акции 20 лет и рассчитывающие на пенсии жить на дивиденды.

— Человек должен понимать масштабы риска. Если он риск понимает и может себе позволить — никаких проблем. Если человек не может себе позволить, значит, лучше, наверное, постоять в стороне.

— Тем, кто не готов так рисковать, куда вкладывать? Может, недвижимость покупать?

— Я давний скептик относительно недвижимости, потому что у меня много друзей и знакомых живут в Европе. В России недвижимость сильно переоценена. Есть эмпирическое правило, что семья из двух человек, живя на хлебе и воде, должна заработать на крошечную недвижимость масштаба гостинки за два-три года работы. Прикиньте это для Москвы, и вы поймете, что недвижимость сильно переоценена. Эта переоценка может длиться долго, десятилетиями продолжаться. Но я думаю, что рано или поздно реальные цены с поправкой на инфляцию и валютные курсы, скорее всего, снизятся. И я даже догадываюсь, что может послужить спусковым крючком.

— И что же?

— В России отсутствует нормальный налог на недвижимость. Когда у бюджета будет настолько тяжело с деньгами, что введут настоящий налог на недвижимость, вот тут-то мы и увидим настоящую цену. А также когда «коммуналка» возрастет до рыночных цен. Сейчас очень тревожная ситуация у того же «Газпрома», можно сказать, что надежды на заметный рост экспорта в Китай прекратились. У компании довольно серьезная долговая нагрузка, поэтому, скорее всего, «Газпрому» придется повышать внутренние цены. А если он поднимет их до европейского уровня, то у нас и «коммуналка» поднимется примерно до такого же уровня. А зарплаты у нас далеки от европейского уровня. В результате часть небогатых людей с большим метражом начнет продавать. Когда этот процесс пойдет, тогда мы и увидим настоящую цену российской недвижимости.

— Вторичка уже сейчас дешевле новостроек, ипотека на которые субсидируется.

— Проблем довольно много. Поэтому в моменте недвижимость не так уж и плоха. Сдаете в аренду, получаете доход — такой пенсионерский вариант, в общем-то, неплохой. Особенно если вы квартиру не покупали, а она вам досталась по наследству. А чтобы с чистого листа значительные накопления вводить в недвижку, я бы крепко подумал.

— И что же делать с накоплениями, если они есть? А они точно есть, учитывая, как росли в последние годы доходы.

— На коротком горизонте, в общем-то, неплохо ОФЗ смотрятся. Если бы мне нужно было на год размещать деньги, то, соответственно, я бы посмотрел на ОФЗ, где погашение через год-два-три. Они довольно ликвидные, необязательно ждать погашения, можно и досрочно скинуть, если захотеть.

А вот дальше, если честно, что отвечать, я не знаю. Дело в том, что совсем недавно скакнула доходность российских ОФЗ ближе к 16 процентам — это плохой знак.

— Почему?

— Кто-то из серьезных инвесторов на приличные суммы избавился от российского госдолга. Доходности растут, минфин смог разместиться со скрипом зубов, тоже почти под 16 процентов. И сложилась очень нехорошая ситуация: бюджет дефицитный, ФНБ трогать нежелательно, там не так много ликвидного осталось, а занимать при нынешней ставке дорого — деньги уйдут на проценты по обслуживанию госдолга. Важный источник покрытия дефицита бюджета близок к исчерпанию. По оценкам, 2–3 триллиона долларов привлечь с рынка еще можно, но это, пожалуй, все. А тем темпом, которым дефицит бюджета растет, до конца года это будет достигнуто. В текущем моменте дефицит 2,5 процента ВВП не страшно, но если таким темпом пойдет и дальше, то довольно скоро станет совсем нехорошо.

«Дальше двух-трех лет прогнозировать у меня иногда фантазии не хватает»

— И откуда тогда деньги брать на покрытие дефицита? Вклады изымать, как недавно обсуждалось?

— Это бред! Дело в том, что вклады уже вложены в экономику. На них, кстати, банки ОФЗ и купили. И какой смысл их изымать? Это просто бессмысленно.

Если уж совсем прижмет, то выпустят ОФЗ, и Центральный Банк их купит вместо инвесторов. Да, будет разгон инфляции, но постепенно, если это порциями делать. Это гораздо менее разрушительно, чем просто обрушить большую часть финансового рынка.

Жизнь меня научила, что в России все возможно, любая дурь, но при нынешних главах минфина и ЦБ это фантастика полная. Скорее всего, будут делать все что можно. С одной стороны, какие-то расходы, я надеюсь, все-таки срежут. Это раз. Во-вторых, сколько-то ОФЗ продать можно. Я не знаю, дойдет ли дело до принудительной покупки гособлигаций, как это в советские времена было. Хотя в каких-нибудь госкомпаниях почему бы и нет? Не исключено во всяком случае. Поэтому пространство для маневра еще есть. То есть завтра ничего не рухнет. Но это пространство ограничено. То, каким темпом рос дефицит, говорит о том, что до конца года наверняка ничего страшного не случится. А дальше — вопросы, чем дальше, тем больше. Были надежды на то, что нам сильно поможет с бюджетом ситуация с Ираном, но они минимально реализовались.

Поэтому бюджет — это самый большой вызов. И то, что кто-то скинул в больших объемах ОФЗ, — это плохой знак. Это показательно не просто тем, что это чьи-то опасения, а это опасения, подкрепленные движением денег. Поэтому мы можем получить бюджетный кризис и какие-то экстренные действия наших властей по его купированию.

— Тогда где деньги хранить? Валюту покупать?

— Валюта — хороший вариант, но есть нюансы. В России практически невозможно открыть валютный вклад. Идеальный вариант — надежные родственники за границей.

— Но не у всех они есть.

— У кого есть — это идеальный вариант. Желательно без российского паспорта.

— Если резюмировать, то какие варианты для вложения средств оптимальны?

— Если какую-то часть вы готовы надолго заморозить и которая устраивает вас как арендный доход, то это может быть недвижимость. Но при условии, что вы не все деньги в нее вкладываете. Какую-то часть можно и в наличную валюту вложить. Даже если закрутят гайки, как в СССР, то, во-первых, скорее всего, это будет не сразу, во-вторых, даже в Союзе несколько тысяч дойчмарок можно было купить или продать, кстати, как и в современном Иране. Но неразумно вкладывать туда все деньги. На какую-то часть можно купить и ОФЗ. Текущая доходность ОФЗ инфляцию перебивает, у них хорошая ликвидность. Вы их легко на крупную сумму хоть купите, хоть продадите.

— А депозит?

— Он сейчас сильно проиграет ОФЗ. Депозит тоже можно, но глуповато. ОФЗ гибче и доходность сейчас имеют заметно выше вклада. Вклад тоже никто не сбрасывает со счетов, он простой, но при примерно одинаковых рисках ОФЗ гораздо гибче.

— А как же золото?

— Золото — хорошая штука, но его имеет смысл покупать, если вы хотя бы лет 20 можете его подержать. В чем подвох с золотом? На моих глазах многие на нем обожглись. Был период с 1973 года (никсоновский шок) по начало 2000-х, когда золото падало в цене. Упало по номиналу в 2 раза в долларах. А у доллара тогда была большая инфляция, соответственно, реально упало в 4 раза. Представьте, вы купили надежный актив, который в 4 раза обесценился и 20 лет так себя ведет.

— Но сейчас говорят, что геополитические события влияют на цену золота.

— С 1973 года геополитически столько всего произошло, что даже и перечислять долго. Поэтому, если вы готовы 20, а лучше 30 лет подождать, в общем-то, золото — неплохой инструмент. Плюс имейте в виду, какое золото собираетесь покупать. Если физическое золото, слитки, то где вы его хранить будете? Это не такой простой вопрос. Если это не одна золотая монетка, а нормальное количество, то где его хранить? Ликвидность у него тоже не бог весть какая. Если вы захотите быстро продать золото, то готовьтесь хорошую скидку сделать. Но если долго ждать покупателя, то можно нормально продать. Если золото в виде производных инструментов, допустим, металлических вкладов, а сумма выше страхового порога, то с этими счетами что будет? Никто не знает. Прецедентов, кстати, нет.

Опять-таки, на ближнем горизонте я каких-то страхов для устойчивости финансовой системы России не вижу. Думаю, что до конца года, что ни случись, инерции хватит. А вот дальше двух-трех лет прогнозировать у меня иногда фантазии не хватает.

— Это и был мой последний вопрос насчет ваших прогнозов.

— До конца года, скорее всего, будет инерционный сценарий. Но с оговоркой ceteris paribus, при прочих равных условиях. Если что-то экстраординарное не происходит, то инерционный сценарий — наращиваем госдолг, боремся с инфляцией. То есть процессы, которые были, скорее всего, продолжатся. К сожалению, риски, что случится эскалация, растут. Если раньше они воспринимались как нечто совсем теоретическое, то теперь видим на практике. По топливному кризису интрига, как и по энергосистеме. Поэтому на коротком горизонте бо́льшая часть страхов не сильно актуальна. А на дальнем горизонте неопределенность, естественно, радикально выше.