Умри ты сегодня, а я завтра.

— Тюремное

В июне китайский экспорт в долларовом выражении вырос на 27% год к году, импорт поднялся на 36%, а месячный торговый профицит достиг $125,6 миллиарда В июне китайский экспорт в долларовом выражении вырос на 27% год к году, импорт поднялся на 36%, а месячный торговый профицит достиг $125,6 миллиарда Фото: © Ji Haixin / XinHua / www.globallookpress.com

Китай и деглобализация

Теме постепенно разворачивающейся дефрагментации мировой торговли посвящено уже много заметок. Да, не сразу, да, неспешно, да, это все проводится как многочисленные споры, с заключением и перезаключением новых соглашений, но тренд чисто на политическом уровне уже оформился. Внешняя торговля равно зависимость, уже не выгода, но зависимость, и раз так, то надо затягивать пояса и импортозамещать. В теории. По факту же, по крайней мере относительно Китая, получается странное.

С одной стороны, китайская экономика вновь продемонстрировала свою главную особенность: опору на внешний спрос при нехватке внутреннего. В июне китайский экспорт в долларовом выражении вырос на 27% год к году, импорт поднялся на 36%, а месячный торговый профицит достиг $125,6 миллиарда. Всего за один месяц Китай вывез за рубеж более миллиона автомобилей и 32 млрд интегральных схем. Т.е. на первый взгляд картина почти праздничная: мировая фабрика не просто пережила тарифы, санкции, технологические ограничения и разговоры о деглобализации, а даже научилась зарабатывать на этом всем. Мол, пока США и Европа строят дата-центры и обсуждают свой суверенный (судя по ограничениям для Anthropic) искусственный интеллект, Китай поставляет им микросхемы, компьютеры, электротехническое оборудование и прочие товары. Выглядит это все как очередное доказательство того, что глобализацию невозможно остановить административным распоряжением. Да, но «есть нюансы».

Частные инвестиции упали на 8,5%, вложения в недвижимость — на 18%

Китайский экспортный успех становится все менее признаком здоровья мировой торговли (споры, ругань и тарифы не утихают) и все больше — симптомом внутренних неурядиц китайской экономики. В II квартале ВВП КНР вырос на 4,3% год к году, что есть минимум более чем за три года и ниже официального годового целевого диапазона 4,5–5%. За первое полугодие экономика прибавила 4,7%, но внутреннее устройство этого роста выглядит все менее устойчивым. Промышленное производство выросло на 5,4%, тогда как розничные продажи — всего на 1,3%. Инвестиции в основной капитал сократились на 5,7%, частные инвестиции упали на 8,5%, вложения в недвижимость — на 18%. Продажи новых зданий в денежном выражении упали на 13,6%, поступление средств застройщикам снизились на 20,2%, а объем новых строительных проектов обвалился почти на четверть.

И это несмотря на то, что Китай уже лет 10 как пытается перейти от модели, основанной на инвестициях, недвижимости, инфраструктуре и экспорте, к росту, который больше опирается на потребление домохозяйств. В официальных документах это называется расширением внутреннего спроса, развитием единого внутреннего рынка, повышением качества роста и новой моделью развития. Формулировки меняются, задача остается прежней: китайский потребитель должен начать покупать достаточно много, чтобы заменить застройщика (с кассовым разрывом), муниципальный (с долгом) инфраструктурный проект и иностранного импортера (с тарифами).

И это не получается.

Китайская модель инвестиционного взаимодействия долго работала именно потому, что домохозяйства потребляли относительно мало, много сберегали, а финансовая система направляла этот ресурс в промышленность, инфраструктуру, недвижимость и экспортные мощности. Для догоняющей экономики схема была почти идеальной. Сначала строятся дороги, электростанции, порты и заводы, затем города, жилье, торговые центры и новые промышленные кластеры. Дешевый кредит и дешевый труд обеспечивают масштаб, внешний спрос дает загрузку мощностей, а стабильный рост доходов порождает четкую социальную устойчивость вкупе с ощущением неизбежности успешного развития и в дальнейшем.

После кризиса 2008 года зависимость от инвестиций усилилась. Когда западный спрос рухнул, Пекин компенсировал удар гигантским кредитным и инфраструктурным стимулом. Экономику спасли, но одновременно раздули недвижимость, долги местных властей и объем проектов. Жилье стало главным активом домохозяйств, продажи земли — источником доходов муниципалитетов, а строительство с его мощнейшим мультипликатором породило спрос на сталь, цемент, технику, мебель, бытовые приборы и рабочую силу. Но к тому моменту, когда руководство КНР увидело, что сектор слишком закредитован, недвижимость уже была не одной отраслью, а одной из несущих конструкций вообще всей модели экономики страны.

«Американские тарифы не уничтожили китайскую промышленность под корень, они заставили ее стать технологичнее и изобретательнее»

И вот теперь эта конструкция проседает. Падение цен на жилье и проблемы застройщиков не только непосредственно сокращают инвестиции. Они снижают ощущение богатства домохозяйств, подрывают доверие к крупным покупкам, ухудшают финансы местных властей и заставляют население еще больше сберегать — а то мало ли что. И это никак не совместимо с надеждами на рост внутреннего спроса. Тот же июньский импорт, выросший сразу на 36%, вроде бы мог бы служить признаком оживления внутреннего спроса, но значительная часть прироста объясняется подорожанием полупроводников, энергоносителей и комплектующих, необходимых для того же экспортного производства. Импорт из Южной Кореи, одного из главных поставщиков чипов, вырос на 85%, а с Тайваня — более чем на 40%. Ну нормально, глобализация живет, но это не внутренний спрос. Вообще доля экспорта в продажах китайской промышленности за первые месяцы года достигла 24%, и это максимум со времени вступления страны в ВТО в 2001 году. За эту четверть века Китай стал богаче, технологичнее и гораздо крупнее, но вместо снижения экспортной зависимости он усиливает ее. И происходит это ровно в тот момент, когда крупнейшие потребители открыто объявляют снижение зависимости от КНР своей стратегической целью.

В этом и состоит цена деглобализации для Пекина. Американские тарифы и экспортный контроль не уничтожили китайскую промышленность под корень, они заставили ее стать сложнее, технологичнее и изобретательнее. Ограничение доступа к передовым американским чипам ускорило создание китайской элементной базы. Тарифы на прямые поставки в США перенаправили товары через Юго-Восточную Азию, Мексику и другие территории (белорусские креветки передают привет). Европейские ограничения на электромобили подтолкнули китайские компании строить предприятия в Венгрии, Турции, Бразилии и иных юрисдикциях. Вместо простой модели «сделано в Китае и продано на Западе» возникает более сложная и пока работоспособная сеть китайских производств, технологий и капитала, распределенных по миру.

Вот только такая перестройка цепочек поставок стоит денег. Завод где-то за границей дороже завода в давно отлаженном промышленном кластере провинции Гуандун. Приходится дублировать поставщиков, учитывать местные требования, делиться технологиями, договариваться с властями, платить более высокую зарплату, строить новую логистику и страховаться от очередной смены торговых правил. Деглобализация необязательно вытесняет китайский товар. Она просто заставляет его идти к покупателю более длинной и дорогой дорогой. И для китайской экономики это означает снижение той самой эффективности, которая десятилетиями, еще с 80-х годов, была ее главным преимуществом. Китай вынужденно переносит часть конечной сборки наружу, сохраняя у себя критические компоненты, технологии, оборудование и контроль над поставщиками. И вместо одной глобальной системы получается несколько частных, каждая из которых в заметной степени дублирует соседнюю.

«Миллион экспортированных автомобилей за месяц — достижение для китайского автопрома и угроза для правящих элит Германии, Франции, Японии и Южной Кореи»

Пока Китай выигрывает за счет масштаба. Ни одна другая страна не способна быстро заменить его промышленную экосистему целиком. Но победа порождает новую проблему: чем успешнее китайский экспорт, тем сильнее политическая реакция покупателей. Миллион экспортированных автомобилей за месяц — достижение для китайского автопрома и угроза для правящих элит Германии, Франции, Японии и Южной Кореи. Китай объясняет, что его компании эффективнее и лучше удовлетворяют мировой спрос, а Европа и США отвечают, что эффективность построена на субсидиях, дешевом кредите и долгах. Правы формально все, но на вопрос торговых переговоров это не влияет никак.

Отсюда, кстати, и регулярная китайская дефляция в ценах производителей. Внутренний спрос зажат, внешний ограничен, потому предприятия режут маржу, демпингуют и просят льгот. Мировой потребитель получает дешевый товар, китайский производитель имеет оборот без уверенной рентабельности, а иностранный конкурент получает конкретную причину потребовать повышенный таможенный тариф на китайскую продукцию.

«Чем дольше Китай решает внутреннюю слабость внешним профицитом, тем выше вероятность дружной коллективной самозащиты покупателей»

Любопытно, что по очередному пятилетнему плану к 2030 году Китай намерен увеличить розничные продажи примерно до 60 трлн юаней, т. е. в целом поднять долю потребления домохозяйств в экономике, стимулировать услуги, здравоохранение, уход за пожилыми, образование, туризм и прочие приближенные к человеку вещи. Но даже этот целевой показатель означает среднегодовой рост розницы примерно на 3,7% против около 5% в предыдущую пятилетку. Но потребление не повышается административным призывом (аналогично, кстати, призывам рожать). Это вопрос доверия государству и его системам со стороны местного податного электората. Социальное страхование, удешевление медицины и образования, пенсионная реформа — это все еще делать и делать. И гораздо проще бахнуть денег и профинансировать новый завод, чем перестроить распределение национального дохода.

Схожая ситуация с кредитованием. Рынок ожидает, что в июле ЦБ КНР 14-й месяц подряд сохранит базовые кредитные ставки на уровне 3% и 3,5%. Деньги в банковской системе есть, но спрос на кредит слаб. Финансовая система не способна приказать бизнесу инвестировать, а населению — брать ипотеку. А более низкие ставки могут дополнительно ослабить юань, усилить отток капитала и обострить торговые претензии, если поддержат еще одну волну экспортного производства, и потому ожидания их снижения нет.

Не, пока экспортная модель еще способна работать. Мировой AI-бум создает спрос на электронику, оборудование и компоненты, автомобили конкурентоспособны, а всякая «зеленая» энергетика требует батарей, инверторов и прочего оборудования. Небогатые страны глобального Юга охотно покупают китайскую продукцию, особенно если вместе с ней приходят кредиты, строительство и инфраструктура. И даже Запад, несмотря на все разговоры о независимости, не может быстро отказаться от китайских поставок без резкого роста цен. Но чем дольше Китай решает внутреннюю слабость внешним профицитом, тем выше вероятность дружной коллективной самозащиты покупателей. США уже используют тарифы, экспортный контроль и требования к происхождению товара, Европа движется к локализации, промышленным субсидиям и более быстрым защитным расследованиям. Даже развивающиеся страны тоже вводят ограничения, когда китайский импорт начинает вытеснять местного производителя.

В общем, чтобы сохранить темпы роста, Китаю нужно экспортировать больше. Но чем больше он экспортирует, тем сильнее сопротивление и тем дороже обходные маршруты, зарубежные заводы и субсидирование продаж. Т.е. чем дороже становится экспортная модель, тем больше нужен емкий внутренний рынок. Но именно внутренний рынок пока не может принять объем продукции, созданный промышленной системой. Сам потребитель ей не доверяет.

Безусловно, у Пекина остаются огромные ресурсы, высокий уровень сбережений, государственный контроль над банковской системой, конкурентоспособная промышленность и возможность распределять потери на длинном горизонте. И деглобализация для Китая — это не резкое закрытие мирового рынка по очередным «адским тарифам Трампа». Это постепенное ухудшение его качества. Китай может компенсировать это масштабом и эффективностью, но не бесконечно. И цена деглобализации в том, что торговля превращается из двигателя совместного роста в способ выкинуть свои внутренние проблемы через границу — вдруг они там окажутся хлипче, чем мы.

Временно, разумеется.