Исмагил Гибадуллин: «Корпус стражей исламской революции для Ирана – это настоящая удача»

«Революция становится не застывшим историческим феноменом, а постоянно самоактуализирующимся процессом» Фото: © Iranian Supreme Leader’S Office/Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

«Запад все время хочет «сделки», априорно считая, что все хотят заключать сделки»

— Исмагил, можно ли сказать, что Иран сегодня сознательно строит стратегию длительного конфликта с Западом, рассматривая его как неизбежный элемент собственной идеологии?

— Да, разумеется. Это не какой-то эпизодический конфликт, а буквально эпохальный конфликт, но не с Западом в его географическом или геополитическом понимании. Это конфликт с определенной моделью, определенной политической философией. В исламской идеологии Ирана речь идет не о Западе как таковом, а о так называемом мировом высокомерии (экстекбар-е джахани). Истикбар — это кораническая категория. Если вы прочитаете Священный Коран, то обнаружите, что в нем красной линией проходит осуждение высокомерия: «Аллах не любит высокомерных». Точнее, речь идет даже не о высокомерии, которое обычно в арабском языке обозначается словами «кибрили такаббур», а о стремлении к превосходству, стремлении к величию, превознесении над другими. Поэтому часто персидский термин «эстекбар» переводится в политических текстах как «империализм». Суть антизападной риторики Ирана — это именно антиимпериализм, отрицание самой идеи державности и великодержавности.

— При этом для западной демократии характерно немалое число различных гуманистических постулатов.

— Западная либеральная демократия, несмотря на весь свой гуманистический пафос, по сути, обманчивый, пришла в конечном итоге к методичному обоснованию идеи величия. Что такое трампизм? Это MAGA, Make America Great Again! Вот оно — неприкрытое выражение самой сути коранического понятия «истикбар». Это высокомерие погубило ветхозаветных евреев, погубило многие народы, стремившиеся к превосходству на земле, но иранские идеологи говорят о том, что оно никуда не исчезло, оно продолжает существовать и находить новые формы. Причем речь не идет о Востоке или Западе: высокомерие и стремление к величию в равной степени свойственно и западным, и восточным людям. Более того, это высокомерие свойственно и самим мусульманам. Предостережение о нем адресовано прежде всего самим верующим, которые всегда могут поддаться соблазну высокомерия и величия.

На идеологическом уровне, как я сказал, Иран противостоит империалистической модели, политической философии империализма, великодержавности, колониализма. Западным аналитикам и обозревателям все это может казаться иррациональным либо они и вовсе ищут в действиях иранской политической элиты какого-то циничного прагматизма, лишь прикрываемого громкими лозунгами.

— То есть в этих условиях найти общий язык практически невозможно.

— В конечном итоге мы всегда упираемся в это фатальное непонимание. Запад все время хочет «сделки», априорно считая, что все хотят заключать сделки, вести торг, договариваться о выгодах и идти на компромиссы со своей совестью, ценностями и т. д. Когда они видят, что Иран не уступает им, они сразу выкатывают свои пропагандистские штампы: Иран — это «режим сумасшедших мулл», mad mullahs. Им легче перевести все в плоскость банального безумия, чем понять политическую философию Ирана. Этим самым они дают иранцам лишь дополнительное подтверждение того, что конфликт США с Ираном — это продолжение логики описанного кораническими аятами «высокомерия», носители которого всегда стремились объявлять пророков лжецами или сумасшедшими. Поэтому этот конфликт неизбежен, и он не закончится до тех пор, пока Запад руководствуется логикой великодержавности, считает такую логику легитимной и морально приемлемой.

«В исламской оптике противостояние Ирана с США и Израилем – это борьба за душу цивилизации»

Скажем, конфронтация с Израилем — это часть иранского противостояния «высокомерию». Иран последовательно выступает против идеологии сионизма и порочной политики Израиля как нелегитимного государства-оккупанта и агрессора. Кроме того, Израиль, захватив Аль-Кудс, или Байт аль-Макдис, как принято называть Иерусалим в исламской традиции, стремится уничтожить там исламские святыни, прежде всего исторические мечети Аль-Акса и Куббат ас-Сахра, посещение которых имеет статус паломничества в исламе, а также стереть следы арабо-мусульманского присутствия в этом древнем городе и в целом в Палестине. Эта проблема никак не решается десятилетиями: ни международное сообщество, ни арабский, ни исламский мир не предпринимают серьезных усилий для противодействия этому режиму. Более того, ведущая сверхдержава вместе с крупнейшими корпорациями и транснациональными корпорациями всемерно способствует израильской политике и защищает его на всех уровнях.

Иран оказывается в положении единственной мусульманской страны, которая законодательно и идеологически выступает против Израиля. Израильские политики пытаются убедить весь мир, что Иран стремится уничтожить Израиль именно в физическом смысле, чтобы обвинить иранцев в стремлении повторить холокост. Чаще всего к таким примитивным манипуляциями прибегал именно Беньямин Нетаньяху. На самом деле никто из иранских политиков и идеологов никогда не призывал к истреблению евреев или физическому уничтожению Израиля как страны. Речь всегда шла о ликвидации политического режима, основанного на сионистской идеологии, как оккупационного, апартеидного и колониального. Когда Махмуд Ахмадинежад сказал: «Израиль должен быть стерт с политической карты мира», — мировая пресса намеренно исказила его слова, поменяв формулировку на «Израиль должен быть стерт с лица земли».

«Главным трендом в мировой политике является секьюритизация»

— Существует мнение, что корпус стражей исламской революции фактически превратился в главный политический и экономический центр власти в Иране. Насколько это соответствует реальности?

— Это верно, но лишь отчасти. На самом деле корпус стражей исламской революции и задумывался как ключевая сила в деле защиты исламского строя в Иране. Поэтому он и получил такое название. Страж (на фарси «пасдар») означает того, кто стережет, оберегает нечто ценное. Вообще, персидское «пас» означает примерно трехчасовой промежуток времени. Раньше в иранских крепостях караул сменяли каждые три часа. То есть была круглосуточная караульная служба. Кстати, еще одна интересная деталь: в названии КСИР, в отличие от многих других иранских государственных органов и институтов, использованы чисто персидские слова — сепах-э пасдаран (корпус стражей), причем это не просто персидские слова, а слова, навевающие ассоциации с эпохой Сасанидов или «Шахнаме». Почему это важно, особенно сейчас? Потому что Иран сейчас ведет оборонительную войну, переживает очередное нападение и в сознании иранцев снова оживают образы их эпической литературы, мифы и архетипы древнего Ирана. И поэтому КСИР — это просто не какая-то исламизированная надстройка, как некоторым может казаться, а глубоко национальная сила, которая в нынешних обстоятельствах находит поддержку широких слоев населения, в том числе не очень религиозных.

Это важно понимать именно в настоящий момент. Что касается изменения роли КСИР, то многие наблюдатели отмечали неуклонный рост влияния корпуса во всех областях жизни общества где-то с конца 90-х годов в Иране. КСИР укрепляет свои позиции в экономике, расширяет свои функции.

Я в последние годы постоянно говорю о том, что главным трендом в мировой политике является секьюритизация. Безопасность становится ключевой ценностью, оттесняя приоритеты экономического роста, индивидуальных свобод и прав человека, причем повсюду в мире. Особенно очевидно это стало после 2020 года, когда вводились «ковидные» ограничения, локдаун и прочие массовые меры по контролю за передвижением населения. Естественно, пальма первенства в этом процессе принадлежит Китаю, и именно китайцы продвигают секьюритизацию в ее высокотехнологичном исполнении как новый глобальный тренд. Несомненно, этот тренд будет продолжаться еще достаточно долго, и болезненнее всего переход к секьюритизации станет ощущаться наиболее либеральными обществами.

В этом смысле Иран не исключение из глобального тренда, он всегда адаптируется к общемировой повестке, и КСИР для Ирана — настоящая удача, это гарантия того, что этот период он сможет пережить наиболее безболезненно. Разумеется, если КСИР будет технологически готов к новым вызовам. Последние две войны Ирана с Израилем показали, что КСИР, как выясняется, очень удачно справляется с такими вызовами. Поэтому КСИР вполне резонно будет являться важнейшим центром принятия решений: этому способствуют и глобальные тенденции, и основные вызовы времени, и конкретные угрозы национальному суверенитету страны, и возросшее доверие КСИР как гаранту этого суверенитета.

Кроме того, новый рахбар Ирана, Сейед Моджтаба Хаменеи, давно был известен своими тесными отношениями именно с корпусом стражей. По сути, он являлся главным связующим звеном между своим отцом и руководством КСИР. Если его отец был более тесно инкорпорирован в среду шиитского духовенства, то Сейеда Моджтабу Хаменеи иногда упрекали за то, что он имел более тесные связи с силовиками, нежели с богословской семинарией, хотя он преподавал там фикх и усуль аль-фикх многие годы. Сейед Моджтаба — это новый тип священнослужителя и факиха для постреволюционного Ирана, который снимает скрытое, но напряженное противоречие между духовенством и КСИР. Богословские семинарии традиционно опасались любого контроля со стороны государства или силовых структур, а Сейед Моджтаба является представителем новой, более молодой прослойки священнослужителей, сформировавшейся уже после победы исламской революции, которая опирается и ориентируется уже не столько на автономию шиитских семинарий, сколько на тесную связь с КСИР. Естественно, при новом рахбаре эта тенденция еще больше усилится.

Иран вступает в эпоху глобальной секьюритизации обновленным, проводит преобразования в госструктурах, в традиционных шиитских институтах, обновляет социальный контракт, ищет дополнительные источники легитимации. Это все естественно и правильно для их стратегии выживания в новых условиях.

— Можно ли сказать, что иранская политическая система сегодня гораздо более милитаризирована, чем в первые десятилетия после революции?

— Сегодня весь мир гораздо более милитаризирован, чем пару десятилетий назад, и это только начало. Милитаризируются США, Евросоюз, Россия, Китай, Индия, Пакистан, Турция, все соседи, партнеры и противники Ирана. Не все эти страны милитаризируют свои политические системы, и это может потенциально создавать уязвимости для них в будущем. По-хорошему, надо этим заниматься всем, потому что милитаризация — это комплексный процесс (отложим в сторону дискуссии о том, что хорошего или плохого в милитаризации как таковой). Иран уже находится в состоянии очень интенсивной и непрерывной гибридной войны со своим противником, мощнейшей сверхдержавой с колоссальной технической базой и кучей сателлитов по всему миру и в регионе. Эта гибридная война уже дважды переходила в прямое столкновение с этим колоссом.

Сейчас роль и значение КСИР велико, как никогда. Я уже сказал о том, что такое КСИР для иранцев. Это не просто какой-то военный кулак или какая-то частная военная компания, чтобы можно было рассматривать ее исключительно в военном или военно-техническом ключе. Для такой страны, как Иран, это важнейший структурный элемент всей политической системы. Это защитники исламского строя, их ценностей, их прошлых достижений и побед. Сама структура была создана в 1979 году в экстремальных условиях, для борьбы с вызовами внутри Ирана, с мятежами и заговорами, как «чрезвычайная комиссия». Но с началом ирано-иракской войны, которая продлилась 8 лет и стала эпической для иранского народа, стало понятно, что КСИР — это еще и основа вооруженных сил Ирана, и кузница новых командиров. КСИР породил новый тип военных командиров — выходцев из народа, из самых низов, опиравшихся не на классические военные доктрины, а на иранскую народную смекалку, на шиитский культ мученичества. Именно КСИР с его эпической историей породил такого уникального военного деятеля, как генерал Гасем Солеймани, командовавшего корпусом «Кудс» и признанного даже своими врагами одним из гениев современной асимметричной войны.

«Катастрофа ли эта война для иранцев? Конечно же, нет»

— Многие западные политики считают, что нынешняя война — это столкновение демократии и теократии. Насколько такое представление соответствует реальности?

— Это не просто заблуждение, а намеренно распространяемая прежде всего израильской пропагандистской машиной ложь. Ирония истории в том, что Израиль стал делать особый упор на таком обосновании своего конфликта с Израилем именно в период нахождения во власти своего самого праворадикального правительства, которое ведет политику наступления на демократические права и свободы внутри страны. Они используют пропагандистский штамп о том, что Израиль — это «единственная демократия на Ближнем Востоке». Возможно, в какой-то период истории можно было считать это утверждение верным. Действительно, Израиль построил демократическую систему, политический процесс в их стране отличался завидной для ближневосточного региона стабильностью и эффективностью работы институтов и процедур. На фоне окружающих диктатур и шатких монархий политическая история Израиля не знала гражданских войн, военных переворотов или запрета на многопартийность. Однако демократия не исчерпывается этими вещами. Израиль до сих пор не имеет Конституции, он является идеологическим государством, потому что его государственной идеологией является сионизм — националистическая идеология, которая резолюцией ООН была официально признана формой расизма и апартеида до 1991 года. Отмена резолюции была связана не с улучшением ситуации, а с грубым вмешательством администрации США, за которым, несомненно, стояло сионистское лобби в американском истеблишменте.

Более того, Израиль — это еще и государство с элементами теократии, в котором, согласно официальным отчетам правозащитных организаций, количество религиозных ограничений и запретов превышает их количество в любой другой стране, включая Иран и Саудовскую Аравию. В Израиле действуют религиозные суды, которым дано право решать, имеете ли вы право на вступление в брак на территории Израиля или нет. Если вы репатриировались в Израиль, но не являетесь галахическим евреем, то есть наследуете еврейство не по материнской линии, а по линии отца или деда, то вы будете ограничены в гражданских правах и вам предложат унизительную процедуру подтверждения своего еврейства через обращение в раввинат и прохождение гиюра, если вы хотите быть полноправным гражданином. Эта проблема особенно характерна для репатриантов из России и других постсоветских стран. Как вы думаете, похоже это все на демократию или нет? Где тут противостояние демократии и теократии? Я могу лишь согласиться с тем, что такое противостояние идет внутри самого Израиля — это и есть страна, в которой теократия наступает на институты демократии.

Что касается Ирана, то его тоже нельзя считать теократией или демократией в чистом виде. Да, в Иране в основе конституционного строя лежит шиитская религиозно-правовая доктрина вилаят аль-факих, согласно которой государством должен руководить квалифицированный религиозный правовед, который отвечает определенным требованиям, но эта же Конституция предполагает разделение властей, даже не один, а несколько разных представительных органов, избираемость исполнительной и законодательной власти. В Иране эту модель называют «религиозной демократией», точнее, «религиозным народовластием» (мардомсалари-йе дини). То есть в ней признается важная роль народного волеизъявления, выборность власти, но демократический процесс не может обеспечить религиозной легитимности государственной власти, потому что власть в шиитском исламе нуждается в сакральной легитимации, а для этого она не только должна формально соответствовать требованиям шариатской законности, но и осуществляться теми людьми, которые уполномочены на это Аллахом. В шиитском исламе таковыми являются прежде всего непорочные люди, то есть пророки, а после них — имамы. В отсутствие непорочного лидера шиитская традиция предписывает следовать за знатоками религии.

Поэтому в Иране в целом теократической составляющей можно считать только институт правящего факиха и некоторые другие институты, для функционирования которых обязательна религиозно-правовая экспертиза и статус факиха. В остальном Иран — это эффективно действующая, институционально хорошо выстроенная демократия, которая функционирует уж точно не менее эффективно, чем израильская. Там есть многопартийность, электорат традиционно делится на два основных лагеря — условно «консервативный» и «реформистский». В настоящее время президентом является представитель второго лагеря, и правительство имеет множество разногласий с консервативным большинством в их парламенте и администрацией их верховного лидера по многим ключевым вопросам внутренней и внешней политики. Публичная дискуссия по этим вопросам отражается в прессе и влияет на электоральные предпочтения граждан. Это полноценная демократия, и все претензии к ней заключаются только в том, что она не соответствует стандартам западной либеральной демократии, но этим стандартам, очевидно, не соответствуют ни Израиль с его правым правительством, ни администрация США с их идеологией MAGA.

— Как сами иранские элиты воспринимают возможность полномасштабной войны с США — как катастрофу или испытание, которое может укрепить режим?

— Я думаю, для иранских политических элит полномасштабная война с США — это уже не возможность, а реальность. Они с самого начала воспринимали эту возможность всерьез и готовились к ней как могли. Скорее всего, высшее руководство готовилось и к возможному наземному вторжению, и к тактическим ядерным ударам, хотя мы их пока еще не увидели. Не все иранские политики готовы к такому повороту событий в равной степени, но психологический рубикон пройден. И потом, у иранцев даже на уровне элит быстро включились коллективные бессознательные архетипы, которые вырабатываются у них с детства благодаря шиитским траурным мистериям.

Когда начались удары по высшему руководству, иранские политики не впали в панику, а скорее перешли в режим «на миру и смерть красна», как у русских. Это сочетание фатализма, безразличия к смерти и чувства причастности к общему священному делу. Обладает ли таким качеством действующая администрация США? Очень сомневаюсь. Последнее «покушение» на Трампа во время их торжественного ужина в отеле «Хилтон» показало нам атмосферу панического ужаса, а не стойкости. Американцы не готовы играть в «русскую рулетку» со своими противниками.

Катастрофа ли эта война для иранцев? Конечно же, нет. Естественно, для иранцев, как для любых мусульман, все происходящее — это именно испытание. Другого варианта быть не может. Об этом говорили и покойные Хаменеи с Гасемом Солеймани, и погибший героем Али Лариджани. Если бы Иран не воспринимал как одно большое испытание все бесчисленные трудности и проблемы, которые сыпались на их страну будто из рога изобилия больше 40 лет только за тот выбор, который их нация сделала в 1979 году, вряд ли бы вообще их политический режим существовал бы сегодня. Получается, именно для американцев подобные вызовы оказываются катастрофичными.

Американский обыватель вообще воспитан на фильмах-катастрофах. Вся их коллективная психология пронизана этим духом катастрофизма, смутным ожиданием надвигающейся катастрофы, от которой их кто-то должен спасти, какие-нибудь герои из вселенной Marvel. Короче говоря, чисто языческое мифологическое сознание. Пожалуй, мы в данном случае как раз и имеем дело с монотеистической перспективой испытания и языческим страхом перед первородным хаосом и бездной. Разумеется, этой бездной является их собственная иррациональность. Я прошу прощения, что все время свожу практические на первый взгляд вопросы к философским обобщениям, но они тут сами собой напрашиваются. Американские элиты не просто ждут катастрофу, они ее постоянно переживают внутри, переживают как страх. Шекспир сказал: «Трус умирает много раз до смерти, а храбрый умирает лишь однажды».

Меня поражает, как иранцы в такие трудные для них времена умудряются переживать очень красивые моменты. Они любят цитировать слова сестры Имама Хусейна, Достопочтенной Зайнаб, могила которой находится в Дамаске, в мавзолее Сайида Зайнаб. Она после кровавого побоища в Кербеле, в котором погибли почти все ее близкие родственники мужского пола, сказала: «Я не видела там ничего, кроме красоты». Вот эта способность видеть в трагическом прекрасное, переживать его и преобразовывать трагический опыт в чувство красоты, в некую эпопею — залог стойкости. Сотни тысяч иранцев, возможно, даже миллионы, уже больше двух месяцев выходят каждый вечер на улицы и площади своих городов, чтобы приобщиться к этой незримой красоте.

«Обновление революционности требует постоянного переосмысления изначального послания»

— Многие аналитики утверждают, что идеология исламской революции постепенно утрачивает привлекательность для молодого поколения иранцев. Насколько это правда?

— Это проблема, с которой сталкивалась каждая революция. Каждое новое поколение знает о революции только по рассказам старшего поколения и официальной пропаганде государства. Поэтому, как я уже сказал, революционный политический режим, революционное общество нуждается в продолжающихся вызовах, которые будут если не поддерживать нужный градус революционного запала, то хотя бы периодически разжигать его с новой силой. Разумеется, такое обновление революционности требует постоянного переосмысления изначального послания революции. Революция становится не застывшим историческим феноменом, а постоянно самоактуализирующимся процессом.

Она приобретает «текучую» природу: есть в современном иранском дискурсе такой термин — «текучий» (саййал). Например, в 1970-е годы иранские революционеры были вписаны в глобальные тренды тьермондизма, поиски «третьего пути», пролегавшего между крайностями западного капитализма и восточного социализма, так называемой теологии освобождения, новые формы левого движения, обращавшиеся к идеям неомарксизма, критику культурного колониализма и так далее. В 2000-х годах иранцы эффективно продвигали свое послание за счет роста популярности антиглобалистского движения, потом — «арабской весны», которая сильно повлияла на дальнейшее обновление исламской идеологии в Иране. Сейчас благодаря международной солидарности с Газой после устроенной там Израилем геноцидальной бойни Иран вписывает идеи исламской революции в новый идейно-политический контекст, привлекая как левые, так и правые силы на Западе.

У меня есть знакомый Навид Зарриннааль, молодой иранец с достаточно светским бэкграундом, который окончил престижный Колумбийский университет в Нью-Йорке, но по собственному желанию вернулся незадолго на нападения на Иран к себе на родину, чтобы разделить со своим народом общую судьбу. По его словам, таких молодых светских иранцев было немало. Он не является консерватором и не был горячим сторонником власти, но события 2025–2026 годов полностью поменяли его политическое кредо. Он называет войну Ирана против «альянса Эпштейна» самой важной войной современности с точки зрения деколонизации. Концепция деколонизации сейчас обрела новое звучание и продвигается левыми деятелями на Западе. Я не хочу сейчас разбирать вопрос о том, насколько оправдано максимально широкое применение этой концепции практически ко всем явлениям в социогуманитарных науках. Но это очевидный пример того, как исламская идеология в Иране находит точки пересечения с новыми интеллектуальными трендами, оказывающими влияния на настроения молодого поколения. Благодаря этим процессам атрибутика исламской революции глобализируется, как это происходило с таким важным символом современного левого движения, как палестинская куфия или «арафатка». Поэтому я не исключаю, что переосмысление значимости идей исламской революции придет к части современной иранской молодежи после культурной апроприации ее атрибутики западными левыми и антиглобалистами.

— В общем, происходящее сегодня заставляет иранскую молодежь менять взгляды на жизнь?

Однако, как я уже говорил, бомбы и ракеты над Тегераном и другими городами Ирана — это то, что еще быстрее учит иранскую молодежь. Профессор Тегеранского университета, доктор Сейед Мохаммад Маранди, которого сейчас часто цитируют и приглашают выступать с политическим анализом на разных площадках, еще в марте озвучил интересную мысль: «Американцы научили нашу молодежь тому, чему мы не могли их научить все эти годы». Поколение Маранди застало революцию подростками, пошло добровольцами на фронт, успело в чем-то разочароваться, а потом снова обрести новую веру в идеалы своей революции. Следующие поколения не видели ни революции, ни войны, но юные годы их жизни пришлись на эпоху американской глобальной гегемонии, расцвета американской массовой культуры, мощной киноиндустрии, продвижения американских ценностей через компьютерные игры, спутниковые каналы, сериалы, соцсети, модные тренды. Все это определяло горизонт устремлений молодежи — стремление к высокому потреблению, путешествиям, открытому глобализированному обществу, неограниченной самореализации — с этим ассоциировался у них Запад. Но все эпохи рано или поздно заканчиваются, ложные и иллюзорные мечты ломаются, разбиваясь о новую реальность. Америка больше не может предложить иранцам никаких иллюзий, а только войну и угрозы уничтожения их цивилизации.

Я недавно еще раз пересмотрел фильм Марлена Хуциева «Мне двадцать лет», который еще известен как «Застава Ильича», один из символов советской оттепели. Я о нем вспомнил сейчас, потому что этот фильм как раз про то, о чем я говорю. Это романтическая попытка наполнить идею Октябрьской революции новым, более современным и актуальным для молодежи того времени содержанием. В нем неспроста показаны три поколения 20-летних: в первых кадрах фильма появляются три молодых красноармейца в буденовках, шагающих по старой московской мостовой, фильм посвящен трем молодым москвичам, друзьям детства, а в конце один из героев встречается в некой полудреме-полуяви со своим 20-летним отцом-фронтовиком, которого он никогда не видел, переносится к нему в землянку. В последних кадрах фильма мы уже видим троицу солдат времен Великой Отечественной, шагающих в плащах-палатках, с автоматами ППШ по современному московскому проспекту.

Хуциев очень хорошо без всякого официоза показал, как эти 20-летние похожи, между ними есть некая связь, и поколение шестидесятников только кажется оторвавшимся от прежних ценностей, а в действительности оно готово снова пойти на амбразуры, готово своим новым, неповторимым жизненным путем выстрадать ценности, которые защищали их деды и отцы во времена гражданской войны и в годы Великой Отечественной войны. Понятное дело, брежневский застой похоронил все эти лучшие интенции того поколения, не дал им того простора, который мог бы вдохнуть новую жизнь в наследие Октября. На самом деле перед Ираном еще недавно зияла точно такая же перспектива застоя, которая неизбежно привела бы к точно такому же результату, но история дает их революции новый шанс.

Хайрат Джеляль