«Честь, воля и ум – это она, дочь Татарии»: 90 лет со дня рождения Юлдуз Исанбет

Одна из самых известных музыковедов РТ, основательница кафедры татарской музыки в Казанской консерватории Юлдуз Исанбет Фото: Добросовестное использование, commons.wikimedia.org

«Честь, воля и ум — это она, дочь Татарии»

«Меня формировала сама обстановка дома, поступки моих родителей, жизненные правила, которым они следовали, их мораль. А многое мне передалось просто генетически. Даже если бы захотела, я не могла бы стать иной. Ну и, конечно, вольно или невольно я восприняла что-то из той бездны знаний, которыми владел мой отец», — говорила о себе известный татарский музыковед и педагог Юлдуз Исанбет. Дочери известного просветителя, ученого-энциклопедиста, писателя Наки Исанбета 30 мая могло бы исполниться 90 лет.

После окончания Казанской консерватории Юлдуз Накиевна основала и возглавила кафедру татарской музыки. Она трудилась в вузе 32 года (1962–1994), а параллельно в 1960-е преподавала в Казанском музыкальном училище. Исанбет была требовательным педагогом. Не абсолютизируя знаний, которым нет предела, она стремилась на занятиях не просто сообщать определенное количество важной и нужной информации, а дать студентам ключ к творчеству того или иного композитора.

Исанбет учила ребят самостоятельной работе, учила думать. При работе с учениками исполнительских факультетов, не обладающими такой теоретической базой, как студенты-музыковеды, она старалась избегать схоластики и пустого теоретизирования, толкающих студентов механически пересказывать на экзамене запомненные, но неосмысленные лекции. Вместо привычного заучивания формальной схемы произведения Исанбет добивалась целостного знания музыкальных произведений, не сводящегося к простому выучиванию нескольких тактов их основных тем. Ее студенты-исполнители гордились знаниями музыкальной литературы, раздвигающими их профессиональный кругозор далеко за пределы репертуара специальных инструментов.

«Татарскую музыку как таковую никто не понимает»

Твердость ее морально-педагогических принципов легендарна. Ее нельзя было смягчить или уговорить, трогательно вспоминал об Исанбет ее ученик, оперно-симфонический дирижер Давид Бухин. «Сюрпризы, тайно заготовленные ею для нас в кабинете звукозаписи, были непредсказуемы, но… по курсу. А она, при всех стальных успехах, была женщиной чрезвычайно привлекательной, без снобизма и панибратства. Могла украсить собой „Яву“ Вовки Березина (хотя и ему вряд ли давала спуску), и куда лучшую обстановку. Честь, воля и ум — это она, дочь Татарии, — говорил о ней Бухин. — Однажды я издали позвонил ей поздно вечером, и эта суровая леди с такой тоской и состраданием произнесла: „Кончается наш Назибушка… (Назиб Жиганов — прим. ред.)“, что спазм сжал мне горло».

В должности заведующей кафедрами теории музыки и татарской музыки (1989–1994) Юлдуз Накиевна проявила большие организаторские способности и сумела внести в работу заметное оживление. Планы впервые создаваемой кафедры татарской музыки разрабатывались исходя из того, что ее выпускники должны владеть профессиональными знаниями на уровне самых последних достижений научной и педагогической мысли в разных областях музыковедения и в то же время быть хорошо сориентированными в специфических и общих областях татарской культуры, уметь работать на татарском языке. Исанбет удалось привлечь к деятельности кафедры известных музыковедов страны и крупных татарских этнографов и филологов. При необходимости студенты переводились на 1–2 года в другие консерватории, к примеру в Алма-Ату и Ташкент.

Научные интересы Юлдуз Накиевны были сосредоточены в основном на вопросах татарской профессиональной и народной музыки. В 1970 году в Ленинградской госконсерватории она защитила кандидатскую диссертацию «Муса Джалиль и татарская музыка». В дальнейшем, не оставляя темы «Татарские писатели и музыка», занималась историей становления и развития татарского музыкального театра, творчеством татарских композиторов, народной песней, библиографией и нотографией: читала курс истории татарской музыки и вела архивные поиски материалов, многие из которых затем первой включила в научный оборот.

Будучи старшим научным сотрудником Института татарской энциклопедии в 1990-е и главным редактором отдела «Музыкальная культура», она участвовала в подготовке Татарского энциклопедического словаря и написании порядка 200 статей. Многие до сих пор не имеют аналогов в музыковедении Татарстана. Параллельно работала в государственном центре татарского фольклора (ныне — Таткультресурсцентр), где стала ведущим научным сотрудником. Музыковед разрабатывала тему «Композиторы и фольклор», трудилась над монографией «Казанский период жизни и деятельности композитора Антона Эйхенвальда» (1875–1952).

Исанбет вела большую пропагандистскую работу, возглавляла музыковедческую секцию союза композиторов РТ. Владение татарской литературной речью позволяло ей выступать на национальном радио и телевидении в качестве автора и ведущей, а также на различных площадках в разных уголках республики. Хорошие отзывы получили ее передачи, подготовленные для радио «Останкино».

С особой теплотой Юлдуз Накиевна вспоминала педагогов Первой музыкальной школы (ныне — Детская музыкальная школа № 1 им. Чайковского) и музыкального училища, которые оказали на нее «большое нравственное и профессиональное воздействие». О них и учебе сохранились записи в ее личном архиве, часть из которых публикует «БИЗНЕС Online».

«Мы, ученики, знали, что талантливейший выпускник школы Рустем Яхин сейчас учится в Москве»

В музыкальную школу я поступила в 1945 году, окончив первый класс общеобразовательной женской средней школы № 15 на улице Комлева (ныне — ул. Муштари — прим. ред.) и имея определенное представление о том, что такое школа. Но здесь я попала в какой-то новый, необычный, а потому несколько таинственный мир. После очень тесной, неудобной, минимально приспособленной для занятий школы № 15 (ее тогдашнее здание на улице Ульяновых давно снесено) само по­мещение Первой музыкальной школы казалось неправдоподобно нарядным.

Здесь был красивый зал с колоннами, портретами композиторов на стенах и казавшимися такими удобными креслами. На настоящей сцене, выход на которую шел из специальной артистической комнаты, стояли два (сразу два!) изумительных рояля, так разительно отличавшиеся от обшарпанного разбитого инструмента нашей 15-й школы. В классах вместо грубо крашеных тяжеловесных парт можно было видеть какие-то изящные столики на одного человека. Они казались такими хрупкими и расточительно бо­гатыми — стекло, покрывавшее их, воспринималось в те годы как матери­ал, уцелевший из далекого прошлого и не существующий или, во всяком случае, совершенно недоступный в наше время.

В школе стояла тишина, нарушаемая только звуками музыки. Не было шума, гвалта, столпотворения, которые за год учебы стали наиболее привычными приметами обычной школы. На учениках музыкальной школы лежа­ла печать какой-то избранности, они даже были одеты как-то по-своему. В руках у многих были специальные папки для нот. А выходя на сцену, ученики снимали валенки и галоши и надевали ботинки, а иногда даже и туфли, тогда в общеобразовательной школе немыслимые.

И хотя после закрытия госпиталя 15-я школа перешла в свое довоенное помещение (нынешнее здание школы № 18) с громаднейшими классами, высокими потолками, хорошим общим и даже спортивным залом (вскоре в нем часть комнат заняла наша музыкальная школа) и условия учебы в ней были по тем временам прекрасные, она была холодной и пустынной. А музыкаль­ная школа с ее вдруг резко уменьшившимися классами оставалась уют­ной, очень ухоженной. В ней был свой стиль, свои традиции, и лицо школы определяли люди, работавшие в ней. В ней царила атмосфера интеллигентности, оказывавшая на учеников громадное нравственное воздействие. Здесь умели поддерживать та­лантливых ребят и гордились ими. И мы, ученики, знали, что талантливейший выпускник школы Рустем Яхин сейчас учится в Москве! Ах, ка­кие успехи делал пианист Игорь Гусельников!

«Он знал, помнил и, казалось, ценил каждого ученика школы»

Сегодня выпускники школы играли в отчетном концерте учащихся музыкального училища, и именно туда торо­пились принаряженные педагоги. Радовались выпускники, что уже заканчивают училище. Эта радость преподавателей передавалась и ученикам, может быть, еще не понимающим, что это такое — консерватория. Но было ясно, что речь идет о чем-то значительном, но, возможно, и для них доступном. Первая (или, как ее называли, централь­ная) школа — музыкальное училище — консерватория — это были звенья одной цепи. В школе следили за своими выпускниками, избравшими профессию музыканта, видели в их успехах долю своего участия и мечтали, ах, как мечтали, что на базе школы будет организована школа-десяти­летка.

Я училась у Марии Николаевны Крупенниковой и ходила на занятия к ней домой. Хотя уроки были индивидуальные и обстановка, казалось бы, способствовала если не изоляции, то какой-то замкнутости, оторванности от коллектива, учеников и преподавателей — ее не было. Очень хорошо помню многих преподавателей школы. В основном это были люди немолодые, как-то очень незаметно одетые, но красивые, а Татьяна Германовна Линсцер — просто красавица. На них можно было подолгу смотреть, и это не наскучивало. С большинством из них я соприкасалась во время зачетов, но и при случайных, ми­молетных встречах возникало ощущение общности с ними.

Всегда доброжелательно разговаривала Нина Александровна, глядя на тебя зоркими глазами. Вечно окруженная влюбленными в нее ученицами, не торопясь, получая удовольствие от самого про­цесса общения, расспрашивала о наших школьных делах Екатерина Васильевна Чернышева. Даже те преподаватели, с которыми мне никогда не приш­лось разговаривать и для которых я была просто учеником школы, идущим по коридору, здоровались со мной приветливо. Иногда было видно, что они утомлены или плохо себя чувствуют, но даже при этом их лица не становились отчужденными, равнодушными. Было ясно, что тебя заметили, а не скользнули по тебе случайным взглядом. Пусть я никогда не общалась с Екатериной Павловной Леонтье­вой, Елизаветой Романовной Касриэльс, Зайнаб Габдулловной Апанаевой, Раисой Сергеевной Герман, мне кажется, я много знаю об этих людях. Правильное или неправильное, у меня сложилось собственное представле­ние об их личностях. Я о них думала.

В школе уважали учеников, тон общения с ними был разительно отличен от тона, принятого с нами в общеобразовательной школе. И наверное, самым доброжелательным человеком был в школе Рувим Львович Поляков — директор учебного заведения. Я жила тогда на улице Комлева, и мне очень часто, иногда по нескольку раз в день, случалось видеть Рувима Львовича — он шел с улицы Горь­кого на Комлева, из одного помещения школы в другое. И в наиболее запечатлевшейся перед моими глазами картине я вижу всегда аккуратно и с изяществом одетого Рувима Львовича, снимающего шляпу перед малышом-первоклассником. Он знал, помнил и, казалось, ценил каждого ученика школы.

«Я со страхом стояла перед дверьми, ожидая унизительной сцены»

Учиться мне было нелегко. Сначала у нас в доме не было инструмента (впервые пианино — коричневое! — я увидела в доме у Назиба Жиганова, куда меня взяли с собой родители). Но когда пианино появилось, мне не стало легче — практически я должна была заниматься в одной комнате с отцом, неотрывно сидящим за письменным столом. Однако я решила, что мне не стоит больше учиться музыке, и перестала ходить на занятия. И хотя для школы мой уход ничего не значил, Рувим Львович сумел убедить меня, что я должна учиться.

Еще была завуч — Вера Николаевна Фрейман. Полная и величественная женщина — так должна была выглядеть если не императрица, то, по крайней мере, член императорской семьи. Короче, она вызывала у меня священный трепет. Вряд ли кто-нибудь из учеников (кроме тех, кто занимался у нее в классе) мог похвастать, что часто встречался с ней. Что касается ме­ня, не знаю, видела ли я ее вблизи хотя бы 10 раз. Вера Николаев­на, казалось, стояла над обыденной школьной жизнью и занималась лишь особо важными вопросами. Иногда дверь в ее кабинет (конечно, в ее от­сутствие) была чуть-чуть приоткрыта, и из канцелярии можно было видеть тесно заставленную комнату с двумя роялями, отличавшуюся особым колоритом. В этом кабинете побывали лишь немногие ученики, да и то, видимо, при чрезвычайных обстоятельствах. Однажды, вызванная к ней в кабинет, я со страхом стояла перед дверьми и, помня высокомерного директора 15-й школы, ожидала унизительной сцены. Но Вера Николаевна оказалась добрым и мягким человеком, разговор с ней принес облегчение. Она отнеслась ко мне с пониманием.

Я уже училась в старших классах, когда в школе появилась еще одна завуч — Наталья Адольфовна Зегель. Молодая, стройная, с тонкими черта­ми лица, она внешне очень отличалась от большинства преподавателей школы. Казалось, и внутренне она будет иной. По опыту общеобразовательной школы зная, что появление молодых учителей будоражит коллектив и часто сопровождается конфликтами, хотя и дает повод для специфических школьных «развлечений», мы ожидали ломки старых и наведения новых порядков. К счастью, Наталья Адольфовна не оправдала ожиданий такого рода. Она органично вошла в коллектив, всеми была принята как своя и очень скоро (даже мы, ученики, поняли это) взяла на себя больший груз школьных забот — теперь нашими делами строго, но так же по-доброму занималась Наталья Адольфовна.

Помню моих учителей по теоретическим предметам. Их было немного — Людмила Александровна Гаврилова, Ли­дия Владимировна Иванова и Алексей Федорович Бормусов. У Гавриловой я получила несколько уроков, но запомнила их на всю жизнь. Обаятельная, живая женщина, Людмила Александровна интересно, даже необычайно увлекатель­но объясняла нам, какие ноты пишутся на линейках, а какие — под ними. Не стесняясь, я спела в классе несколько песен и в первый и последний раз в жизни услышала от нее, что у меня приятный голос. Лидия Владимировна, строгая, деловая, очень четкая в объяснениях, с нашей группой занималась недолго.

Так случилось, что по теорети­ческим предметам я почти все годы занималась у Алексея Федоровича Бормусова. Он ни на кого не был похож. В один из первых дней учебы в школе я почему-то заглянула в пятый класс и увидела преподавателя, в исступлении колотящего скрипкой по голове насмерть перепуганного мальчика. Этого мальчика я хорошо запомнила — он вырос и стал музыкантом. А вот кто был преподаватель, с уверенностью сказать не могу. Но школьницей я была убеждена, что это Алексей Федорович. Он, и никто другой! Алексей Федорович быстро впадал в ярость. Ему ничего не стоило оскорбить и унизить ученика или концертмейстера ученическо­го хора, которым он руководил. Мог публично высмеять, толкнуть и хорошень­ко потрясти за плечи провинившегося. И никто не смеялся над его жерт­вой, не злорадствовал, что бывает среди детей. Было страшно.

Но еще более мучительно было услышать от Алексея Федоровича, как-то неожидан­но внутренне надломившегося: «Детки, простите меня, я погорячился». И это произносилось таким тоном, что горько замирала душа, и хотелось, чтобы лучше бы уж он кого-нибудь ударил и выкинул из класса. Ярость Алексея Федоровича шла от его безграничной любви к музыке, и не находя­щегося в гармонии с ней он воспринимал как смертельного врага, но не вечного, а только в данном конкретном случае. Быстро раздражаясь, он был отходчив, радовался любому проявлению способностей и не упускал случая заметить успехи ученика, обратить на них внимание его товарищей. Он очень хорошо учил, знания, полученные от него, были, если так можно назвать школьный курс, фундаментальными.

«Меня сформировал труд, собственная работа, особенно педагогическая»

Родители право выбора профессии предоставили мне. Я только объявляла свои решения. В общеобразовательной же школе я училась очень хорошо, интересовалась многим и, между прочим, параллельно с музыкальным училищем, куда я пошла после школы, училась на физмате Казанского университета, получив при поступлении 35 баллов из 35 возможных. Так что обреченности на музыковедческое будущее у меня тоже не было. Наверное, я пошла в музыкальное училище и затем в консерваторию только потому, что мне был интересен сам предмет обучения. Я хотела получить знания вне зависимости от их дальнейшего практического применения. О профессии, карьере, предстоящей работе совсем не думала.

В училище гармонию и полифонию вел Арнольд Арнольдович Бреннинг, а анализ и почти все курсы музыкальной литературы — Ольга Константиновна Егорова. Я считаю, что мне очень повезло. По пониманию предмета преподавания, ясности ума педагогов, равных Бреннингу, я больше в Казани не встречала. Он умел объяснить суть вопроса, а не просто соблюдение установленных неизвестно кем правил. В Ольге Константиновне было больше стихийности, импровизационности. Она человек образованный и много читающий, но, думаю, не музыковедческую литературу.

В «скелете» музыки она разбиралась слабо, да и вряд ли хотела этим заниматься. Она всегда исходила из конкретной живой музыки, а не из заданной схемы и умела так задать вопрос, что и учащийся, отвечая, должен был опираться не на книжные, т. е. заимствованные знания, а исходить из собственного опыта и впечатления. Я считаю Ольгу Константиновну единственным в консерватории специалистом, ощущающим и историю музыки в целом, и музыкальную форму отдельного произведения как процесс, а не как механическую сумму музыкальных схем произведений, рассмотренных в хронологическом порядке их появления на свет.

Алексей Бормусов, Арнольд Бреннинг и Ольга Егорова помогли мне понять некоторые истины, выработать подходы, дали направление моим поискам. В консерватории я очень много почерпнула также у Григория Михайловича Когана, профессора Московской консерватории, наездами работавшего в Казани. Я дважды прослушала у него курс «История пианизма» для пианистов. Кроме того, вызвав негодование наших педагогов-музыковедов, он прочел для студентов теоретико-композиторского факультета поучительный курс лекций по организации личной научной работы. Но сказать, что как специалиста меня сформировали именно они, я не могу. Меня сформировал труд, собственная работа, особенно педагогическая.

Милеуша Хабутдинова