«При проектировании Кул Шарифа идея заключалась именно в необходимости органично вписать новое сооружение в уже существующий ансамбль Казанского кремля. Была и третья, не менее важная задача. При первой же встрече с нами Минтимер Шаймиев сказал: «Татар мәчете булырга тиеш» («Это должна быть татарская мечеть»). А что такое татарская соборная мечеть? Нам фактически пришлось заново формулировать этот образ», — вспоминает архитектор Айвар Саттаров, которому 5 мая исполнилось 70 лет. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал о работе над главной мечетью Татарстана, влиянии Италии на свое творчество, роли первого президента РТ, сохранении исторической Казани и о том, почему архитектор является «наместником Бога».
Айвар Саттаров: «Когда оглядываюсь на свою жизнь, начинаю понимать, что многие события вряд ли были случайностью. Мне кажется, без помощи Всевышнего я бы не стал тем, кем являюсь сейчас»
«Становление татарской архитектуры происходило руками архитекторов других национальностей»
— Айвар Гумарович, вы сын известного филолога Гумара Саттарова — исследователя, составителя книг, посвященных татарским именам. Казалось бы, сам бог велел вам продолжать дело своего отца. Однако вы посвятили себя архитектуре. Откуда у вас любовь к зодчеству?
— Да, отец хотел, чтобы я пошел по его стопам. Вы правильно сказали: он был выдающимся ученым-филологом, основоположником татарско-тюркской ономастики. Многие годы проработал в Казанском университете, написал множество монографий по топонимике, антропонимике и другим направлениям филологии. Разумеется, ему хотелось, чтобы я продолжил его дело.
В нашем доме всегда было много книг по филологии, и в юности я перечитал их немало, но особого интереса к этой сфере у меня так и не возникло. Я выбрал другой путь. Родился я в Тобольске: после окончания Казанского университета отца отправили туда по распределению. Тогда в Тобольском пединституте был татфак и отделение татарского языка, где отец и проработал два года. Затем он поступил в аспирантуру и перевез семью в Казань. Мое детство прошло уже в здесь. Помимо средней школы, я окончил художественную школу — с детства любил рисовать. А после ее окончания друзья уговорили меня поступить в Казанский инженерно-строительный институт, где как раз открылся архитектурный факультет. Мы сходили, нам понравилось, и я поступил в КИСИ.
Айвар Гумарович Саттаров — заслуженный архитектор РТ, кандидат архитектуры.
Родился 5 мая 1956 года в Тобольске Тюменской области. В 1973-м поступил на архитектурный факультет Казанского инженерно-строительного института, а в 1975 году за успехи в учебе был переведен в Московский архитектурный институт, который окончил в 1979-м по специальности «архитектура».
В 1979–1982 годах работал ассистентом кафедры архитектурного проектирования КИСИ. В 1982-м поступил в аспирантуру кафедры жилых и общественных зданий МАРХИ, которую окончил в 1985 году. В 1985-м стал ассистентом на кафедре теории и истории архитектуры КИСИ. В 1990 году получил ученое звание доцента. В 1990–1991-х стажировался на архитектурном факультете Римского университета La Sapienza.
В 1991–2000 годах являлся доцентом кафедры теории, истории и национальных проблем архитектуры, а в 2000–2005-х — завкафедрой. Участвовал в создании кафедры реставрации и реконструкции архитектурного наследия КИСИ-КГАСУ, а в 2005–2010 годах был ее заведующим. В настоящее время Саттаров в КГАСУ ведет курс лекций по истории исламской архитектуры мусульманских стран.
В научной работе специализируется на истории архитектуры Среднего Поволжья, а также на формировании национального своеобразия в современной архитектуре Татарстана, в частности культовых сооружений. Является автором более 50 научных статей, а также учебного пособия «История архитектуры» (1998).
Активно работает в области религиозной архитектуры, в частности, является автором проектов более десятка мечетей: Кул Шариф, «Гадель», «Ахмадзаки», «Ярдэм», «Иман Нуры», «Джамиг» (Набережные Челны), «Суфия» (село Кантюковка, Башкортостан), «Нур Гасыр» (Актобе, Казахстан) и др. В 2006 году за заслуги в области архитектуры, значительный вклад в проектирование ансамбля мечети Кул Шариф получил звание заслуженного архитектора РТ, в 2012-м — награжден Госпремией РТ им. Тукая.
— В вашей биографии есть любопытная страница: в 1990–1991 годах вы стажировались на архитектурном факультете Римского университета La Sapienza. Для советского человека стажироваться за границей было сродни чуду!
— Это и правда было чудом, подарком от Всевышнего. Тогда еще существовал Советский Союз, и попасть на стажировку, да еще в европейскую страну, казалось чем-то немыслимым. Даже мои друзья сомневались в успехе этого дела. Но наступило время перестройки, когда возможность выезжать за границу появилась не только у москвичей, но и у молодежи из регионов. В итоге я как представитель Татарстана вошел в группу, отправившуюся на стажировку в Италию.
— И какие впечатления у вас остались от Рима?
— Честно говоря, это был самый счастливый год моей жизни. Для архитектора побывать в Риме все равно что для мусульманина совершить паломничество в Мекку. Недаром в царской России выпускников Императорской академии художеств отправляли в Италию изучать памятники архитектуры. 70 процентов мирового культурного наследия находится там: от античного Рима до эпохи Ренессанса. Я объездил практически всю Италию, обошел весь Рим. Этот год стал для меня важнейшим этапом профессионального и личного становления. Если проводить аналогию, то это как изучать оперу: одно дело — в Казанской консерватории и совсем другое — в миланском театре Ла Скала. Разница огромная!
Когда я приехал, знал только одно слово по-итальянски. Но уже через 8 месяцев читал в Римском университете лекцию об архитектуре и культуре казанских татар на итальянском языке. Это начало 1990-х, и Европа имела слабое представление о татарах. Они считали нас татаро-монголами, которые до сих пор скачут на конях. Самое интересное, что по-итальянски слово «татары» звучит как «тартары».
А потому, что вот эта вся Сибирь, вы помните, называлась Великой Тартарией. Так как иезуиты, папские ребята, там же изучали это все, составляли карты, и население этой территории именовалось у них тартарами. На старых европейских картах огромные территории Сибири и Центральной Азии обозначались как Великая Тартария. Иезуиты и другие европейские миссионеры изучали эти земли, составляли карты, а население этих пространств называли «тартарами».
— Если говорить о культуре, существует ли вообще понятие «татарская архитектура»?
— Если существует народ, значит, существует и его культура, и искусство, и архитектура. Другое дело, что есть народная архитектура, а есть профессиональная. В старинных деревнях люди сами строили дома и мечети, руководствуясь собственными представлениями о красоте, эстетике и так далее. Это и есть татарская народная архитектура.
С профессиональной архитектурой все было сложнее. Татары долгое время не имели широкого доступа к высшему профессиональному образованию, поэтому становление татарской архитектуры происходило руками архитекторов других национальностей. Например, авторы мечети Аль-Марджани были не татарами. Однако они старались понять татарскую эстетику, почувствовать дух народа и учесть вкусы заказчиков.
«Кул Шариф — это, безусловно, уникальный проект и по своей природе, и по обстоятельствам появления»
«Минтимер Шаймиев сказал: «Татар мәчете булырга тиеш»
— Вашим главным достижением все же считается проект мечети Кул Шариф. Как он создавался?
— Судьба и моя творческая жизнь действительно очень тесно связаны с Кул Шарифом, но говорить, что это уже высшее достижение моей жизни.. Я еще точки над i не ставлю — на все воля Всевышнего. Мы продолжаем работать, творить.
Что касается Кул Шарифа, то это, безусловно, уникальный проект и по своей природе, и по обстоятельствам появления. Он вряд ли бы мог появиться, если бы в 1991 году не распался Советский Союз — атеистическое государство. Это первое. И второе: думаю, проект не появился бы без примера возрождения Храма Христа Спасителя в Москве, который был восстановлен по инициативе мэра Юрия Лужкова после того, как его в свое время взорвали коммунисты.
— Как вы приступили к проектированию Кул Шарифа?
— Я только что вернулся из Италии, находился под огромным впечатлением от великой итальянской архитектуры. Был молод, полон энергии и творческого азарта — мне тогда было всего 39 лет. Все внутри буквально кипело, и я с огромным воодушевлением включился в конкурс. По воле Всевышнего мне удалось победить, после чего мы приступили к эскизному, а затем и к рабочему проектированию.
Кул Шариф — это соборная мечеть. У татар к тому моменту не сохранилось ни одной соборной мечети. Фактически у нас не было даже представления о том, какой должна быть современная татарская соборная мечеть. И не только у нас — во всей стране. 70 лет в Советском Союзе почти не строили ни мечетей, ни храмов, специалистов в этой области не готовили. Поэтому многое приходилось начинать буквально с нуля. Это была первая сложность в работе. Вторая заключалась в том, что мечеть не где-то в чистом поле хотели возводить, а прямо на территории Казанского кремля — в окружении уже существующих исторических памятников. Необходимо было вписать новое сооружение в сложившийся архитектурный ансамбль так, чтобы оно стало его органичной частью. А это одна из самых сложных задач в архитектуре.
Открытие мечети Кул Шариф. 24 июня 2005 года
— Вы были первопроходцем в проектировании соборных мечетей. Задача, наверное, была крайне непростой?
— Да, задача была очень сложной. Новое здание нужно было вписать в историческую среду так, чтобы оно не выбивалось из ансамбля, не спорило с окружающей архитектурой и не выглядело как объект, заявляющий: «Я здесь самый главный и самый красивый». Приведу пример — Государственный Кремлевский дворец, построенный по инициативе Хрущева. Ради него снесли целый ряд исторических зданий и памятников архитектуры, чтобы вставить эту стеклянную коробку. Тогда это объяснялось необходимостью проводить партийные съезды в самом сердце страны — в Кремле. Времена изменились, партийных съездов давно нет, ну какие-то концерты проходят, чтобы оправдать его расположение. Если его снесут, как гостиницу «Россия», то ничего страшного не произойдет.
Поэтому вторая сложность при проектировании Кул Шарифа заключалась именно в необходимости органично вписать новое сооружение в уже существующий ансамбль Казанского кремля. Была и третья, не менее важная задача. При первой же встрече с нами Минтимер Шаймиев сказал: «Татар мәчете булырга тиеш» («Это должна быть татарская мечеть»). А что такое татарская соборная мечеть? Нам фактически пришлось заново формулировать этот образ.
Проектирование растянулось почти на 9 лет. Пока шло строительство, мы постоянно дорабатывали архитектуру, фасады, затем интерьеры. Даже такие детали, как облицовка белым камнем и коелгинским мрамором, появились не сразу. На первых этапах звучали предложения вообще отказаться от мрамора и просто покрасить бетон в белый цвет. Говорили: «А где вы видели мечеть, облицованную белым мрамором? Не будем, просто возьмем и покрасим бетон белой краской». Каждая родинка на теле этой мечети неспроста — она давалась с трудом, в процессе долгих творческих поисков.
Дело не только в том, сколько лет шло строительство. Если вспомнить храмы Средневековья, тот же Собор Парижской Богоматери строился около 100 лет. Важна не продолжительность сама по себе, а возможность осмыслить то, что ты создаешь. Когда сооружение создается десятилетиями, постепенно исчезают ошибки, рождается шедевр. Нам же на создание шедевра было дано всего 9 лет. Удалось ли нам справиться — судить людям. Но лично для меня Кул Шариф сегодня выглядит как жемчужина Казанского кремля.
— Минтимер Шаймиев вмешивался в процесс, давал советы?
— Не вмешивался, хотя все происходило под его кураторством. Минтимер Шарипович сыграл огромную роль в том, что мечеть вообще была построена. Были тяжелые годы: не хватало финансирования, экономика переживала сложный период, процветал бартер, денег практически не было. И именно он занимался решением этих финансово-экономических вопросов, благодаря чему строительство не остановилось окончательно. Что касается архитектуры, он высказывал свои пожелания, но не навязывал. Да и никто не знал, как она должна выглядеть. Наверное, поэтому он организовывал для нас поездки в исламские страны. Мы ездили в Египет, Турцию, были с ним в ОАЭ. Смотрели мечети, изучали их архитектуру.
Вручение Государственной премии РТ им. Тукая. 30 августа 2012 года
— Мечеть получилась впечатляющей. Единственный минус, на мой взгляд, — акустика: во время пятничных и праздничных намазов бывает трудно разобрать слова имама.
— Мы одновременно решали огромное количество сложнейших задач, и предусмотреть абсолютно все было практически невозможно. На мой взгляд, главная задача все-таки была решена — мечеть состоялась как архитектурный образ.
— Были ли в архитектуру Кул Шарифа заложены какие-то скрытые смыслы?
— В исламе какая может быть мистика? Мистика — язычество, это все харам. Там есть исламская символика без всякого двойного смысла. Мечеть — это прежде всего пространство для молитвы и обращения к Всевышнему. Соответственно, все подчинено одной задаче: создать атмосферу, в которой человек может спокойно молиться, сосредоточиться и почувствовать внутреннюю связь со Всевышним.
— Наверное, вы ощущали большую ответственность, приступая к проектированию такого уникального объекта?
— Тогда я был молод, и такие мысли и в голову не приходили. Могу только сказать, что, когда в 2005 году мечеть открылась, я похудел на 15 килограммов.
«У меня есть свое видение, и я представил его на архитектурном конкурсе, который проходил около четырех лет назад. Вновь занял 1-е место. В своем проекте предложил суперсовременный стеклянный купол с четырьмя минаретами»
«Архитектор — наместник Бога на земле»
— Уже несколько лет как муссируется вопрос о строительстве соборной мечети на 10 тысяч человек. Каким видите главный мусульманский храм Казани?
— У меня есть свое видение, и я представил его на архитектурном конкурсе, который проходил около четырех лет назад. Я принимал в нем участие и, скажем так, вновь занял 1-е место. Это абсолютно отличный от Кул Шарифа проект. Все-таки XXI век — это эпоха высоких технологий, интернета, и эстетика мечети должна соответствовать духу времени. Поэтому в своем проекте предложил суперсовременный стеклянный купол с четырьмя минаретами.
— Но почему-то его не выбрали.
— Это вопрос не ко мне, а к руководству. Как архитектор я свое видение предложил, а все остальное находится вне моей компетенции.
— Вы считаете, что место возведение храма, время, облик определяет сам Всевышний?
— Так и есть. Возьмем Храм Христа Спасителя. Он был разрушен в советское время, а на его месте собирались построить грандиозный Дворец Советов. Проект начали реализовывать, но война остановила строительство. Позже там появился бассейн, и казалось, что так будет всегда. Но режим системы исчезает, и на месте бассейна, как птица Феникс, возрождается храм. Потому что сверху определено: на этом месте храм должен быть! Эти места заранее расписаны.
В свое время объявили конкурс строительстве соборной мечети в парке «Кырлай», заложили камень. А потом говорят, что там какие-то воды, при этом рядом стоит «Чаша» и все в порядке. Находят всякие уловки, чтобы убрать мечеть куда-то на пескобазу или еще куда — таскают «труп» непостроенной мечети туда-сюда. Люди не понимают, что место уже определено. Человек не хочет прислушиваться к воле Божьей и делает много ошибок и ненужных действий.
— А архитектор — он кто? Ведомый Богом художник, инженер или философ?
— Если подытожить наш разговор о Всевышнем, то можно сказать так: Бог создал мир — Землю, горы, реки, всю красоту природы, живых существ и человека, наделенного разумом. Архитектор — продолжатель дела Всевышнего. Он строит дома, здания, формирует среду, то есть он продолжает украшать землю или уродует. Архитектор — наместник Бога на земле, не в плане власти над человеческими душами, а в деле преображения земли обетованной.
— Что остается от архитектурного замысла спустя 100 лет: форма, функция или идея?
— Когда я учился в институте, у нас преподавали основы марксистко-ленинской философии. Там утверждалось, что материя первична, а сознание вторично. Вы как считаете, что первично — форма или идея?
— Я считаю, что идея.
— Конечно! Потому что архитектура — это материализация идеи. Ее посылает Всевышний, а зодчий ее материализует в камне, металле и прочем. Но как бы ни прочны были сооружения, время точит даже камень. Но идея вечна. Поэтому у коммунистов ничего не получилось — они неправильно ответили на этот вопрос о первичности.
— В чем тогда подлинная ценность сакральной архитектуры — в эстетике, вере и человеческом опыте?
— Если посмотреть на историю мировой архитектуры, то станет очевидно: величайшие сооружения разных цивилизаций — это прежде всего храмы. Древний Египет, античная Греция, Рим, ацтеки — везде именно культовая архитектура становилась главным выражением мировоззрения эпохи. И сегодня мы во многом судим о древних культурах именно по тем храмам, которые сохранились. Культовая архитектура — это концентрированное выражение ценностей целой цивилизации.
— Как вы понимаете гармонию в архитектуре?
— Гармонию человек чувствует интуитивно. Например, когда мы смотрим на красивое лицо или фигуру женщины, мы мгновенно ощущаем правильность пропорций — без всяких расчетов и объяснений. То же самое происходит и в архитектуре. Мы сразу чувствуем: есть здесь гармония или нет. Для меня гармония — это присутствие Бога в материальной форме.
— Это напоминает известную фразу Микеланджело: «Я просто беру камень и отсекаю все лишнее».
— Возможно, в этом есть доля красивой легенды. Но если говорить о самом Микеланджело, то достаточно вспомнить его «Пьету» в соборе Святого Петра или «Давида», которого я видел во Флоренции. Когда он создавал эту скульптуру, ему было всего 26 лет, а «Давида» — 24. И до сих пор практически никто не смог повторить уровень этих работ. Я смотрю сегодня на студентов: в 24 года ничего не умеют, ничего не знают. А Микеланджело в этом возрасте уже создавал шедевры. Это говорит о том, что у человека был божественный дар. Он не просто «отсекали лишнее», а изначально видел конечный образ своего творения.
«Я бы историческую часть города не трогал. Развитие новой Казани, на мой взгляд, логично было бы переносить за Волгу, в сторону Верхнего Услона. Волга могла бы стать естественной границей между старой и новой Казанью, чтобы они друг другу не мешали»
«Исчезла Рыбнорядская площадь в ее историческом виде, и на ее месте построили пенсионный фонд, гостиницу «Татарстан», ТЦ «Кольцо». Изуродовали»
— Как вы видите баланс между сохранением исторической среды и необходимостью современного развития города?
— Нам в Казани повезло, что у нас исторический центр какой-никакой сохранился — есть история, которая отсылает к прошедшим эпохам и представлениям людей о красоте. Мы становимся сопричастными с прошлым.
А когда такого нет (скажем, Набережные Челны полностью новодел), смотреть нечего и сопричастности с прошлым нет, мы чувствуем себя не как духовные существа, а как некие биороботы, для которых внешняя эстетика не имеет значения. В человеческой природе заложена потребность в красоте и ее созерцании. Если вокруг нет красоты, человеческого масштаба, визуального уюта, человеку становится внутренне некомфортно. Именно поэтому профессия архитектора так важна — он создает не просто здания, а пространство для человеческой жизни.
— Как пелось в «Интернационале»: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим».
— Разрушили, но ничего не построили. К примеру, Нижегородский кремль. Секретарь обкома Горьковской области когда узнал, что в Москве будут строить Дом Советов, решил построить такой же в центре Кремля. Снесли храмы и постройки, но так ничего и не построили. Это были люди, для которых храмы и их эстетика и в целом культура не имели ценности.
В Казани тоже много чего снесли. Исчезла Рыбнорядская площадь в ее историческом виде, и на ее месте построили пенсионный фонд, гостиницу «Татарстан», ТЦ «Кольцо». Изуродовали. А ведь если посмотреть старые фотографии, видно, насколько гармоничным и цельным был городской масштаб той эпохи.
«В исторические застройки впихиваем свои амбиции. Какой путь выбирать — зависит уже от городских властей, от их культурного уровня, понимания истории»
— Как, на ваш взгляд, можно одновременно сохранять историческую среду и развивать город?
— На самом деле существует два основных подхода. Первый — это путь, по которому пошли многие европейские города. Возьмем Рим. Исторический центр там стараются максимально сохранять и практически не перегружать современной застройкой. При этом развитие продолжается за пределами старого города — создаются новые районы и города-спутники с современной архитектурой. Похожая ситуация и в Париже: исторический центр остается практически неизменным, а ультрасовременная архитектура сосредоточена, например, в районе Дефанс.
Второй путь — это так называемая точечная застройка: в исторические застройки впихиваем свои амбиции. Какой путь выбирать — зависит уже от городских властей, от их культурного уровня, понимания истории.
— Как изменилась Казань за ваши 70 лет глазами архитектора?
— Я бо́льшую часть своей сознательной жизни прожил в районе Чеховского рынка. Я помню улицу Волкова, Профессорский переулок, деревянные двухэтажные дома, яблоневые сады, особую атмосферу университетского района… Чеховский рынок тогда тоже был совсем другим — деревянным. К сожалению, многое уничтожили. Вместо них строят здания, которые не вписываются в эгрегор города, город их отторгает, как нынешний КРК «Пирамида». Я когда спрашиваю студентов, какие их самые нелюбимые здания в Казани, то первым делом называют «Пирамиду». «Стерпится — слюбится» не работает. Если ты женился на нелюбимой женщине, хоть 100 лет с ней проживи, любить ее все равно не будешь. То же самое с архитектурой.
— Каким вы видите будущее архитектуры Казани?
— Я бы историческую часть города не трогал. Развитие новой Казани, на мой взгляд, логично было бы переносить за Волгу, в сторону Верхнего Услона. Волга могла бы стать естественной границей между старой и новой Казанью, чтобы они друг другу не мешали.
— Чем вы занимаетесь сегодня? Над какими проектами работаете?
— Я продолжаю заниматься тем, чем занимался всю жизнь после окончания института: преподаю студентам, передаю молодым архитекторам свой опыт и знания. Параллельно продолжаю работать как практикующий архитектор. После Кул Шарифа по моим проектам было построено около 15 мечетей — в Татарстане, Башкортостане, Казахстане и других регионах. Среди них, например, мечети «Ярдэм», «Ахмадзаки» и другие проекты.
— Вам исполнилось 70 лет. В татарском языке слово «җитмеш» звучит символично — будто «дошел», «хватит». Не возникает ощущения, что пора остановиться?
— Думаю, это не нам решать. Все происходит по воле Всевышнего. Пока есть силы, здоровье и желание работать, человек должен продолжать заниматься тем, что любит. Иногда сам удивляюсь: 70 лет, ты вроде бабайка, должен сидеть на лавочке, а я с утра бегу в институт на занятия. Традиционное представление о бабайской старости говорит: зачем тебе это надо?
— Вы часто говорите о Боге. Вы глубоко верующий человек?
— Я не назвал бы себя фанатично религиозным человеком. Но когда оглядываюсь на свою жизнь, начинаю понимать, что многие события вряд ли были случайностью. Мне кажется, без помощи Всевышнего я бы не стал тем, кем являюсь сейчас.
Комментарии 39
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.