Earth blood low!

KKND

Фото: © Ren Chao / XinHua / www.globallookpress.com

Формальный оптимизм

Говоря формально, в нынешнем апреле Китай вновь демонстрирует образ экономики, способной одновременно поддерживать рост, наращивать экспорт, выдерживать сырьевые шоки и подтверждать тезис о переходе к новой модели развития. Так, в I квартале ВВП вырос на 5,0% в годовом выражении, превысив ожидания рынка, а поквартальный рост составил 1,3%. Национальное бюро статистики, как и следовало ожидать, сообщило, что национальная экономика «хорошо стартовала» и сохранила устойчивость. Для китайского официального языка это уже достаточно высокая степень одобрения: не декларация прорыва, но явный сигнал, что начало года сочтено благополучным.

Однако при взгляде не на агрегированный ВВП, а на его структуру благоприятное впечатление быстро становится более сдержанным. Промышленное производство в марте выросло на 5,7% год к году, высокотехнологичное производство — на 11,7%, а выпуск компьютеров, коммуникационного и иного электронного оборудования — на 12,5%, и это все весьма неплохо. Но экспортные отгрузки промышленности в I квартале увеличились на 8,7% в номинальном выражении, и на этом фоне розничные продажи в марте прибавили лишь 1,7% после 2,8% в январе – феврале, а инвестиции в основной капитал за январь – март выросли всего на 1,7% против 1,8% в январе – феврале. Иначе говоря, производственный контур сейчас (да и последние годы) выглядит заметно сильнее потребительского. Все это еще больше напоминает не временный перекос, а закрепившуюся конфигурацию текущей китайской модели: производство и экспорт вновь в большей степени поддерживают рост, чем внутренний спрос.

Вялое массовое потребление

При этом на уровне отдельных товарных категорий этот дисбаланс проявляется еще отчетливее. В марте розничные продажи автомобилей снизились на 11,8% год к году, бытовой техники и всякого аудио/видео — на 5,0%, мебели — на 8,7%, строительных материалов — на 9,0%, и в последних двух пунктах четко видна депрессия рынка недвижимости. Одновременно телекоммуникационное оборудование прибавило 27,3%, а онлайн-розница товаров и услуг за квартал выросла на 8,0%, в том числе онлайн-розница товаров — на 7,5%. Так выглядит нынешняя структура китайского спроса: массовое потребление остается вялым, тогда как цифровые и технологические сегменты чувствуют себя заметно увереннее среднего уровня. Внутренний спрос, конечно же, сохраняется, но функции главного источника роста по-прежнему не выполняет. Говоря по-простому, Китай работает на экспорт — и длится это уже более 40 лет.

Собственно, мартовские торговые данные выглядят особенно чувствительными. После скачка экспорта на 21,8% в январе – феврале март дал лишь 2,5% роста в долларовом выражении — это минимум за пять месяцев. Импорт, напротив, вырос на 27,8%, а торговый профицит сократился до $51,1 миллиарда. Любопытно, что в юаневом выражении экспортная динамика выглядела еще слабее: там уже фиксировался небольшой спад, а не рост. Это означает, что экспорт не перешел к падению, но темпы его расширения резко снизились. Для Китая такой сдвиг особенно значим, поскольку внутренний спрос, увы и ах, не способен в полной мере компенсировать ослабление внешнего контура.

Источники этого замедления в целом просматриваются достаточно ясно. Китайская промышленность во многом опирается на внешний рынок, и этот рынок становится все более затратным и менее предсказуемым. Как уже неоднократно писалось, иранский шок ударил не только по ценам на нефть как таковым, но и по логистике, страхованию, срокам поставок и настроениям покупателей. Да, Китай уже несколько лет говорит о повороте к «внутренней циркуляции», т. е. к модели, в которой рост должен в большей степени опираться на внутренний спрос. Но как только внешняя среда начинает работать менее благоприятно, становится очевидно, что зависимость от экспортного канала сохраняется. И это вряд ли может измениться в принципе: капитал, обеспечивающий платежеспособность спроса, — снаружи, а не внутри.

Нефть — инерция, а не устойчивость

С энергетической стороны Китай пока выглядит дисциплинированнее многих соседних экономик, однако и здесь основания для оптимизма ограничены. В марте импорт сырой нефти составил 49,98 млн т, или 11,77 млн баррелей в сутки, что на 2,8% ниже уровня годом ранее. Но стоит понимать, что, мартовская статистика в значительной степени отражала инерцию прежней логистики, а не устойчивость новой конфигурации поставок. Иными словами, март еще оставался сравнительно благополучным месяцем для нефтяного контура, тогда как далее система уже начала входить в режим экономии и адаптации.

Наиболее показательный сдвиг виден в тот момент, когда Китай перестает выступать прежде всего как крупный экспортный производственный центр и начинает действовать как государство, для которого внутренний топливный баланс становится приоритетом. В марте экспорт нефтепродуктов снизился на 11,5% год к году до 4,6 млн т после введенного запрета на вывоз части грузов. Экспорт бензина упал на 67,9% до 300 тыс. т, авиационного керосина — на 11,2% до 1,52 млн тонн. При этом по итогам всего первого квартала экспорт нефтепродуктов все еще превышал прошлогодний уровень на 2,6% и составил 12,74 млн тонн. Логика здесь достаточно характерна для китайской экономической политики: не обрывать внешние поставки полностью, но быстро ограничивать наиболее чувствительные сегменты в тех точках, где внутренний баланс начинает вызывать беспокойство. А что делать? В таких условиях не до свободы торговли.

Далее, газовый сегмент подтверждает ту же модель адаптации. В марте совокупный импорт природного газа снизился на 10,7% год к году до 8,18 млн т, что стало минимумом с октября 2022-го. Причины также понятны: высокие спотовые цены, относительно устойчивые внутренние и трубопроводные поставки, а также возможность переждать наиболее дорогую фазу рынка. Для Китая это рациональная краткосрочная стратегия. Но именно она еще раз показывает, за счет чего система сейчас удерживает устойчивость: не за счет внезапного усиления внутреннего потребительского спроса, а за счет масштаба, запасов, административной координации и способности перераспределять потоки.

Финальную черту под текущим срезом ситуации подводит индекс менеджеров по закупкам в промышленной сфере — производственный PMI. В марте он поднялся до 50,4% после 49,0% в феврале и формально вернулся в зону роста, и для внешнего наблюдателя это может выглядеть как признак того, что промышленность адаптируется и ситуация в целом стабилизируется. Но опять же, если рассматривать PMI вместе с экспортом, розничными продажами и импортом энергии, общий вывод оказывается гораздо сдержаннее. Китайская промышленность по-прежнему демонстрирует значительную устойчивость, но этого все еще недостаточно, чтобы развеять неуверенность в остальных секторах экономики, не опираясь на внешний контур.

Не новая модель, а отсрочка дисбалансов

В общем, Китай в начале 2026 года скорее напоминает не экономику нового сбалансированного роста, а весьма эффективную систему отсрочки (!) дисбалансов. Административно-командная система КНР умеет быстро наращивать выпуск (под спрос, ага), аккумулировать сырье, ограничивать экспорт топлива и даже поддерживать квартальную динамику ВВП, не допуская резкого разрыва внешнего контура. Но она по-прежнему слишком зависит от способности продавать вовне и слишком слабо опирается на массовое внутреннее потребление.

В нынешней китайской ситуации важен не сам по себе рост ВВП на 5,0%, но механизм, за счет которого этот рост был достигнут. В значительной степени он обеспечен прежней промышленно-экспортной логикой, которую официальная риторика все активнее представляет как новую модель развития. Иранский шок, мартовское замедление экспорта и приоритет удержания топлива внутри страны заметно ослабляют убедительность этой версии. Китай по-прежнему силен, однако внутренняя конфигурация этой силы становится все менее сбалансированной и все более чувствительной к внешним сбоям. В конце концов, никуда не делись ни стагнирующий строительный сектор со всеми его мультипликаторами, ни колоссальный госдолг КНР, на фоне чего меркнет долг американский.