Алексей Кузнецов: «Разворот углеводородного экспорта на Восток или глобальный Юг России невыгоден»

Алексей Кузнецов: «В России после завершения 90-х годов с конкуренцией и предпринимательской инициативой все обстояло не очень здорово» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Мы потеряли для гражданской экономики сотни тысяч работников, которые теперь находятся в зоне спецоперации»

— Алексей Владимирович, предлагаю вам проанализировать состояние современной российской экономики за минувшие четыре года, которые прошли под знаком СВО. Как Россия выдержала этот период? Впрочем, прежде чем рассуждать об этом, хотелось бы затронуть академический, но очень важный вопрос. А что такое, на ваш взгляд, национальная экономика? Кошелек нации и государства, некое абстрактное народное хозяйство? Живет ли этот «кошелек» собственной жизнью, руководимый «могущественной, но невидимой рукой рынка», как верили наши либералы? Или же он целиком зависит от действий хозяина «кошелька», как умелых, так и ошибочных?

— Это действительно принципиальный вопрос. Строго говоря, национальное хозяйство — это совокупность экономических агентов, а также их взаимосвязи. Дальше мы можем говорить, что эта совокупность находится на территории определенной страны, и тогда мы включаем сюда иностранный бизнес. Либо отмечаем национальную, государственную принадлежность «агентов», что тоже очень важно, поскольку в современном мире существуют такие национальные экономические системы, у которых, помимо первой, имеется как бы «вторая экономика». А именно то, что принадлежит бизнесу за рубежом, может оказаться если не равно, то сопоставимо с тем, что находится на национальной территории.

Говорить при этом о так называемой невидимой руке рынка, которую вы упомянули, не всегда корректно. Коль скоро речь зашла об Анатолии Чубайсе и старой гайдаровской команде в целом, я должен отметить, что в большинстве своем они очень вульгарно понимали либерализм. Для них государство было чем-то вроде ночного сторожа с берданкой. В то время как, скажем, в Западной Европе к тому моменту либералы уже говорили о государстве не как о ночном стороже, а скорее как о полицейском с хорошим автоматом, который заставлял игроков соблюдать законы.

Как мы знаем, либерализм всегда подразумевает частную собственность на средства производства, конкуренцию и предпринимательскую инициативу. Однако в России после завершения 90-х годов с конкуренцией и предпринимательской инициативой все обстояло не очень здорово. Таким образом, приходится говорить о государстве применительно к модели, которая весьма далека от чистого, «беспримесного» либерализма, когда аналогия с ночным сторожем уже неуместна (неважно, вооружен ли он при этом старым ружьишком или «последним словом техники»).

Не секрет, что в РФ крупные компании находятся под контролем государства. Формально они считаются бизнесом, но понятно, что «Газпром» или «Роснефть» не то же самое, что ларек по продаже сигарет условного дяди Васи где-нибудь на маленькой улочке. Заметим также, что государство контролирует огромный сектор, который у нас витиевато называют «бюджетниками». При этом практически в любой стране, особенно развитой, секторы науки, образования, культуры, здравоохранения и прочее в значительной мере принадлежат государству. В этом нет ничего от нашего «особенного пути». Конечно, мы знаем примеры за рубежом, когда много классных частных, медицинских клиник, а также частных университетов и школ оказывались на верхних строчках рейтингов наряду с государственными заведениями. Но в России, учитывая ее прошлое, такого не могло быть в принципе. У нас огромный по своим масштабам сектор бюджетников в любом случае вотчина государства.

От государства в России по определению зависит очень многое. Даже если мы будем реализовывать либеральную модель — не в вульгарном гайдаровском смысле, а в том, в каком это понималось в 90-е – нулевые годы в нескольких странах Евросоюза, где еще пытались сохранять верность некоторым научно-идеологическим принципам либерализма, — мы не сможем этого отменить. Притом что и в ЕС от этих принципов, истолкованных буквально, тоже давно отошли. Памятная многим Ангела Меркель, строго говоря, возглавляла партию, которая ориентировалась на «ордолиберализм» и социальное рыночное хозяйство. По сути, это и есть современная версия либерализма.

— Каковы, на ваш взгляд, основные факторы, повлиявшие на состояние российской экономики в 2022–2026 годах, то есть в период проведения СВО? Мы знаем, что уже к марту 2022-го Россия считалась мировым лидером по количеству наложенных санкций, переплюнув по этому показателю даже Иран. С момента начала спецоперации на РФ было наложено более 30 тысяч санкций — всего 19 пакетов против физлиц и юридических лиц только от Евросоюза. Однако существует расхожее убеждение, что санкции пошли нашей экономике только на пользу. Те, кто так говорит, обыкновенно даже призывают на нашу голову побольше санкций, «хороших и разных», и в этом смысле чем-то похожи на парильщиков в бане, когда они призывают подбросить жару: «Давай еще! Сильнее! Шибче!» Баня для здоровья действительно полезна. А санкции?

— К сожалению, санкции — это почти всегда плохо. Правда, во внутриполитическом пространстве какие-то вещи стали решаться значительно проще, особенно когда население сплачивается вокруг образа теперь вполне ощутимого реального врага. Однако следует понимать, что все это можно было сделать и без санкций. А вот некоторые вещи, за которые мы только сейчас начинаем браться, спохватившись после нескольких потерянных десятилетий, делать в условиях санкций тяжело, а подчас практически невозможно.

До эпохи «больших санкций» у России было немало государств-партнеров из категории дружественных стран. Характерный пример — южноафриканское государство Ангола, где к нам очень хорошо относятся, начиная от ангольских элит и заканчивая взаимодействием на бытовом уровне. Что, впрочем, не помешало РФ в 90-е – нулевые годы фактически прекратить торговать с Анголой, оставив там (и то лишь до определенного момента) компанию «Алроса» и еще несколько наших экспортеров. Как импортеры для Анголы мы стали нулем — плелись где-то в конце первой сотни стран-партнеров с точки зрения ангольских рынков сбыта за рубежом.

Как бы хорошо к нам ни относились ангольцы, но однажды к ним приехали американцы и сказали: «Что вам дороже? Западные рынки, где вы зарабатываете настоящие деньги? Или Россия, которая просто реализует у вас алмазный проект?» В результате с кучей извинений и достаточно деликатно, но нас попросили из страны «убраться» и продать свою долю в ангольском горнорудном обществе «Катока» (его владельцем в 2025 году стала компания Taadeen, структура суверенного фонда Омана, — прим. ред.). При этом мы вообще-то собирались разворачиваться на глобальный Юг, используя, насколько я понимаю, Анголу как один из своих потенциальных плацдармов.

Осталось нереализованным и индийское направление. Помнится, в конце нулевых годов перед российскими экономистами ставились задачи: «Давайте удвоим товарооборот с Индией». При этом предлагалось утроить товарооборот с Китаем, что в итоге и получилось, так что эта цель оказалась даже перевыполнена (в 2025-м товарооборот с Поднебесной составил 228 миллиардов долларов, по данным главного таможенного управления КНР, — на порядок больше, чем 20 лет назад). А с Индией, в сущности, ничего до начала СВО не вышло. Мы же видим, какое внешнее давление оказывается на Дели. Более того, Индия в контексте нашего с ней экономического сотрудничества, вероятнее всего, будет постепенно откатываться назад от позиций 2024–2025 годов. И хотя конфликт США и Израиля с Ираном вносит свои коррективы, общий тренд пока не претерпел изменений (чего стоит хотя бы отказ State Bank of India проводить платежи за поставки российской нефти).

Это то, что касается внешней стороны. Теперь взглянем на ситуацию изнутри. Мы же понимаем, что из-за санкций мы не можем покупать определенные технологии. С другой стороны, это является стимулом к тому, чтобы делать то, чего мы прежде никогда не делали. Скажем, возглавляемый мной Институт научной информации по общественным наукам (ИНИОН) РАН в прошлом году смонтировал за 130 миллионов рублей уникальную сублимационную камеру по восстановлению книг, которой «аналогов в мире нет». А до начала конфликта на Украине нами была смонтирована британская камера за 30 миллионов рублей, чья производительность примерно в 5 раз меньше. Фактически наши умельцы, имея две или три такие камеры по всей стране, сообразили, как следует разработать примерно аналогичный механизм, но с другой конструкцией и более крутой производительностью. Должен заметить, что «мозги» (электроника) там, конечно, не российские. Впрочем, у нас во многих случаях это так. Однако корпус камеры и других агрегатов, электрика и многие другие технические решения — отечественные. И наверное, не случись СВО, нам бы опять выделили денег, чтобы мы приобрели соответствующую технику у британцев, которые бы для нас ее разработали.

Как мы знаем, Россия вот уже свыше четырех лет ведет боевые действия. Это означает, что мы потеряли для гражданской экономики многие сотни тысяч работников, которые теперь находятся в зоне СВО или в обслуживающих подразделениях, на дополнительных оборонных производствах.

«Фактически мы лишились уже состоявшихся профессионалов, которых было достаточно тяжело переманить. При этом «утечка мозгов» из России, равно как и вербовка наших студентов, аспирантов и ученых в страны ЕС и США, происходит по-прежнему» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Уехавшие до сих пор носят розовые очки в отношении Запада»

— Начиная с февраля 2022 года из России уехало множество наших граждан. Не все, как мы знаем, ушли на фронт — многие предпочли отправиться за рубеж в добровольную эмиграцию. Говоря об уехавших, называют цифру от 100 тысяч до 650 тысяч человек. Немалый процент в этой среде составляют программисты и деятели IT-сферы. Это как-то сказывается на нашей экономике?

— Разумеется, сказывается, и я знаю об этом не понаслышке. К примеру, в 2022 году несколько сотрудников ИНИОН уехали из РФ. Впрочем, по сравнению с другими «соседними» институтами у нас был еще не самый большой отток. Скажем, из 6 аспирантов, которые у меня защитились, уехали двое — иными словами, каждый третий. Одна из аспиранток была связана с «Яндексом» и IT-сферой: соответственно, она просто сменила рабочую локацию. Вторая отправилась в Европу учиться дальше.

Я говорю «она», потому что совсем необязательно, что из России, опасаясь мобилизации, уезжают одни парни. У меня мужчины-аспиранты остались в стране и работают вполне успешно. А вот некоторые барышни сочли нужным уехать. Зачастую это было сделано по семейным обстоятельствам, то есть они отправлялись с семьями следом за мужем. Поэтому в целом я бы не драматизировал ситуацию с уехавшими. Иногда это имело обычную бытовую подоплеку. Но в некоторых случаях мы потеряли действительно ценные кадры.

Вернутся они или нет — мы не знаем. Если вернутся назад с накопленным опытом, будет хорошо. Фактически мы лишились уже состоявшихся профессионалов, которых было достаточно тяжело переманить. При этом «утечка мозгов» из России, равно как и вербовка наших студентов, аспирантов и ученых в страны ЕС и США, происходит по-прежнему. Очевидно, что для практических нужд России было бы куда выгоднее, если бы наши ученые просто ездили на Запад в командировки и регулярно сотрудничали со своими западными партнерами, далеко не все из которых к нам плохо относятся. Однако в настоящее время им запрещают работать с нашей страной.

Приведу характерный пример. В одной из стран (не буду говорить в какой) у нас был знакомый профессор, член редколлегий целой кучи российских научных журналов. После того как началась СВО, он мне прислал письмо: «Алексей, я не приеду на конференцию Высшей школы экономики в знак протеста». Копию этого послания он отправил своей директрисе. Ладно, думаю, промолчу. Проходит две недели, и он мне снова пишет: «Ты ведь понял, что я ниоткуда не выхожу, просто мне надо было сообщить начальству, что я протестую. И я выбрал самое простое — не приехать на конференцию, надеясь, что этим я никого не обижу». Я написал в ответ что-то вроде: «Да, мы именно так и поняли». В тот период (особенно в 2022–2023 годах) целый ряд западных стран очень жестко контролировал своих деятелей науки, добиваясь, чтобы они разорвали с нами деловые контакты. В лучшем случае друг друга с Рождеством поздравляли, и все.

— Линия разлома после 2022 года довольно четко прошла по интеллектуальному классу. Я могу судить об этом по некоторым странам постсоветского пространства, в частности по Грузии. Обычная грузинская среда общения совершенно нейтральна и доброжелательна, но как только ты попадаешь в интеллектуальную университетскую среду, то сразу чувствуешь, насколько она предвзята, а то и прямо враждебна.

— На самом деле мы зря причисляем к уехавшим преимущественно IT-специалистов. Наряду с ними уехало и достаточное количество гуманитариев, тех же политологов. Экономистам и айтишникам сильно проще, а вот у политологов, я смотрю, возникают проблемы экзистенциального характера. Прежде всего — чем заниматься? Многие из них начинают увлекаться самоцензурой, хотя этого им абсолютно не хочется. При этом они до сих пор носят розовые очки в отношении Запада. И наоборот, надевают черные очки, когда оборачиваются на Россию.

— Как вы считаете, имеют ли эти люди право вернуться? И есть ли у нас право их вернуть? Особенно учитывая нашу катастрофическую демографию.

— Среди той категории людей, о которой мы говорим, есть, безусловно, некоторое количество отморозков, которые на Западе стали давать очень резкие интервью, призывая к убийствам наших граждан. Их имена практически все на слуху, но среди «уехавших» они составляют ничтожный процент. С такими людьми нам точно не по пути. А те, кто фактически уезжал «за длинным рублем», или те, кто разными хитрыми способами смог организовать себе что-то вроде долгосрочной командировки по линии бизнеса, пусть даже достаточно коряво, наверняка имеют право вернуться. А почему нет? В принципе, я не вижу здесь серьезной проблемы. Людям свойственно менять свою точку зрения. У нас и внутри РФ хватает тех, кого впору причислить к пятой-шестой колоннам. Так что это скорее вопрос не возвращения, а личной биографии.

К примеру, это может учитываться. когда мы станем определять, достоин тот или иной человек занимать ключевые посты на госслужбе или нет. Если, уехав, он работал достаточно заурядным, но высококвалифицированным специалистом и нигде не пресекал закон, то есть не занимался экстремистской и террористической деятельностью, а просто был недоволен происходящим в стране и решил голосовать ногами, то стоит ли его за это наказывать? Как говорится, выводы о нем каждый сделает сам, однако возвращение таких людей обратно на родину имеет даже чисто прагматический смысл.

«Как мы знаем, изначально предполагалось, что российский газ пойдет в Европу через Беларусь и Польшу, однако поляки не захотели этого по политическим мотивам» Фото: © Zamir Usmanov / Russian Look / www.globallookpress.com

«Некоторый всплеск научной активности пришелся на рубеж 80–90-х годов — не то чтобы перед смертью, а перед упадком»

— Одно из ключевых событий периода СВО — взрыв наших газопроводов, то есть диверсия на «Северных потоках», случившаяся 26 сентября 2022 года. Американский журналист Сеймур Херш обвинил в произошедшем тогдашние власти США. После вынужденного разрыва связей с Германией и ЕС удалось ли РФ переориентироваться на новые нефтегазовые рынки Китая и Индии?

— Экспорт российского газа в ЕС фактически прекратился именно из-за взрыва «Северных потоков». Более того, это нанесло сильный удар не только по России, но и по Германии. До этого немцам удавалось неплохо зарабатывать на весьма странной позиции Польши. Я об этом писал в одной из своих статей. Как мы знаем, изначально предполагалось, что российский газ пойдет в Европу через Беларусь и Польшу, однако поляки не захотели этого по политическим мотивам (планировалось, что свои доли в проекте «Северного потока – 2» получат европейские компании Engie, OMV, Royal Dutch Shell, Uniper и Wintershall, однако польский регулятор выступил против создания совместного предприятия — прим. ред.). Тогда наша труба пошла в обход Польши ровно в ту же Западную и Центральную Европу, и немцам это оказалось чрезвычайно выгодно (это было заметно даже по данным экономической статистики). Наша российская ошибка состояла в том, что мы полагали, будто немцы не настолько глупы, чтобы, ввязавшись в политическое противостояние с Россией, прекратить на этом зарабатывать. Однако немцы не только ввязались, но и допустили (наряду с нами), чтобы террористы безнаказанно взорвали трубы. Для Германии это обернулось экономическим поражением. Что ж, теперь всем приходится разворачиваться.

Более того, я все-таки надеюсь, что, поскольку это газ, а не нефть, это должно сообщить определенный стимул для развития газохимии в России. Многие годы мы слышали по этому поводу лишь робкую критику (хотя надо было кричать в один голос), что «Газпром» мало задействует ценное газовое сырье в химической промышленности. Представлялось, что гораздо более дешево и спокойно в рамках долгосрочных контрактов гнать газ в Европу, где за него готовы были много платить.

В целом же разворот нашего углеводородного экспорта (неважно, нефти или газа) на Восток или глобальный Юг России невыгоден. Объективно невыгоден, потому что европейцы платили больше. Теперь мы продаем нефть с дисконтом. Для нас даже Индия не лучший вариант. Что касается зависимости от Китая, то она, в принципе, ничего хорошего нам не несет.

— Немного статистики: за 2025 год поставки трубопроводного российского газа в Китай выросли на 25 процентов и достигли 38,8 миллиарда кубических метров благодаря газопроводу «Сила Сибири». На этом фоне наш экспорт в Европу обвалился на 45 процентов. Учитывая, что бюджет РФ по-прежнему примерно на 40 процентов (и даже более) зависит от поступлений из нефтегазовой отрасли, это может обернуться для нас «большой оптимизацией».

— Да, у нас всегда очень многое было завязано на поступление денежных средств от нефтегазового сектора. В принципе, в этом нет ничего катастрофического, поскольку если у нас есть эти природные ресурсы, то почему бы на них не зарабатывать? Тем не менее проблема не в том, что у нас «все пропало», а в том, что мы медленно и вяло делаем некоторые вещи, необходимость которых стала давным-давно очевидной.

Классический пример — расходы федерального бюджета на науку. Доля этих расходов по отношению к ВВП составляет 1 процент. Можно дискутировать, надо ли нам тратить на науку 2 процента или, скажем, 4 процента? Правда, когда вы тратите 3–4 процента, у вас возрастает доля неэффективных расходов, поскольку ученые начинают лоббировать свои интересы (чисто фундаментального характера), а бизнес играет на своем монопольном положении и прочее. Однако, когда у вас на науку нет и 2 процентов, вам не хватает денег даже на элементарные вещи. К примеру, на нужное всем оборудование, реактивы, научную литературу и так далее.

Скажем, знаменитая библиотека ИНИОН к настоящему моменту укомплектована зарубежной научной литературой, пожалуй, лучше всех в нашей стране. Потому что открыли новое здание, куда приезжал с визитом премьер-министр РФ Михаил Мишустин, и выделили нам целевую субсидию. Однако я провел расчет, насколько эти «крутые деньги» (с учетом наших дополнительных трат) выдерживают сопоставление с тем, что тратили на нужды института, скажем, при Михаиле Горбачеве. Оказалось, что нынешние расходы — в 3 раза меньше. И это с поправкой на инфляцию, на то, что в советское время нам обильно привозили восточно-европейскую макулатуру специфического содержания и прочее. Это мы все учли, однако все равно бюджетные траты выглядят в 3 раза меньше.

Между прочим, мы нашли коммивояжеров, которые в Африке для нас подбирают книги. Мы смотрим предложенные списки и выбираем примерно от трети до половины. Как-то я спросил этих бизнесменов: «Вы ведь не ради нас все это делаете. А куда изначально это предназначается?» Выяснилось, что это заказы западных университетов и библиотек. Соответственно, если мы обычно берем треть (допустим, «снимаем сливки»), то западники в любом случае имеют возможность купить весь предложенный набор научной литературы.

Другой интересный пример — Иран. Когда ИНИОН осуществлял первую закупку, мы фактически подвигли одного из коммивояжеров поехать в Иран с тем, чтобы закупить для нас современную персидскую литературу. Так что сейчас в нашем институте сосредоточена, пожалуй, лучшая коллекция современной литературы на фарси в России. Но каким образом? Коммивояжеры на своем горбе привезли нам (по их оценке) приблизительно 130 килограммов книг. Мы взяли половину. После этого они отправились в Петербург и предложили остаток библиотеке Академии наук (БАН). Однако в БАН им сказали, что у них вообще нет денег — так что, дескать, куда хотите, туда и продавайте. Я не сомневаюсь, что они в итоге пристроили книги, ведь бизнес в убыток себе не работает. Тем не менее бизнесмены не могли скрыть своего крайнего разочарования. У них появилось ощущение, что в российскую науку после начала СВО если какие-то деньги и вбрасываются, то очень небольшие.

— В советское время наука считалась флагманом развития экономики в лице многочисленной армии НИИ. Удалось ли ей хотя бы отчасти реабилитировать себя в так называемые тучные годы накануне СВО?

— Не думаю. Конечно, о картине в целом следует судить, сверившись со «средней температурой по больнице» и посмотрев на состояние разных отраслей. Очевидно, что, раз у нас с вооружением и оборонной отраслью все вроде бы неплохо, значит, ребята продолжают что-то изобретать. Если же говорить о гражданской науке, к которой я отношусь, то здесь исчезла системность, свойственная 1980-м и началу 1990-х годов.

Некоторый всплеск научной активности пришелся на рубеж 80–90-х, когда сняли идеологические барьеры, но еще не успели разрушить фундамент. Организация науки была еще советской, и получился неожиданный подъем — не то чтобы смертью, а перед упадком. До этого уровня мы сейчас не дотягиваем. Это особенно стало заметно, когда недавно мы начали цифровать некоторые книги так называемого советского золотого фонда из 70–80-х годов по общественно-гуманитарным наукам, в том числе по мировой экономике.

Еще один интересный штрих. На протяжении четырех месяцев у нас имелся тестовый доступ к южнокорейским журналам по всем общественно-гуманитарным наукам. Впоследствии мы так и не смогли приобрести эту базу из-за отсутствия средств, но общее представление получили. Начнем с того, что по воздействию санкций на торговлю между РФ и Республикой Корея корейцы выпустили исследовательские статьи уже в течение первого года украинского конфликта, когда наши специалисты еще думали и раскачивались. А по моей любимой теме иностранных инвестиций южнокорейский автор написал любопытную статью применительно к Марокко. Там говорилось о марокканских прямых инвестициях в страны тропической Африки, рассматривалась статистика из двух-трех конкурирующих источников, закладывалась информация о политической стороне вопроса (куда ездил король Марокко, с кем вел переговоры и прочее).

Это, разумеется, не наука топового уровня, но вполне добротное ремесло. Если южнокорейский бизнесмен отправится в тропическую Африку, чтобы делать там бизнес (а они в самом деле туда ездят, равно как и китайцы), то вот, пожалуйста — ученый из его страны на корейском языке уже подготовил статью, чего ему следует ждать от марокканского бизнеса. А у нас, как я понимаю, никто не может до сих пор объяснить, почему мы с 2016 года не ратифицировали российско-марокканское соглашение о поощрении и взаимной защите капиталовложений.

«Трубопроводный транспорт или АЗС — это нефтегазовый сектор? А продажа кофе и снеков на автозаправочной станции — это тоже нефтегазовый сектор или уже нет?» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Лично я не уверен, что именно американцы развалили Советский Союз»

— Возвращаясь к нефтегазу: если примерно до 40 процентов эта отрасль занимает внутри федерального бюджета, то что может случиться, если она продолжит деградировать?

— Так или иначе, нефтегазовая сфера все равно остается для нас главной. Впрочем, а что такое пресловутый нефтегаз? Классический пример: трубопроводный транспорт или АЗС — это нефтегазовый сектор? А продажа кофе и снеков на автозаправочной станции — это тоже нефтегазовый сектор или уже нет? Или, скажем, если в нефтяном моногородке где-нибудь в Пермском крае учитель занимается репетиторством и многие жители готовы ему платить, потому что он классный педагог. Так где он бо́льшие деньги зарабатывает: в секторе образования или же в нефтянке? Ведь он же учит детей нефтяников, чтобы они потом поступали в питерские и московские вузы. Так что здесь все очень относительно.

Очевидно одно: мы по-прежнему в значительной мере базируемся на нефтегазовом сырье. И при этом точно не являемся крупным экспортером машинотехнической продукции. К сожалению, такой тренд будет наблюдаться еще очень долго, и от этого испытываешь грустные чувства, особенно когда посещаешь музей техники где-нибудь в Черноголовке (необязательно военной, а просто гражданской) и смотришь, что было разработано в СССР к концу 1980-х годов. Причем разработано настолько, что эти модели были готовы к внедрению в производство, но так и остались на стадии разработок.

Хотя абсолютно все черными красками красить нельзя. К примеру, уже несколько лет как у нас в стране начал возрождаться речной флот, и на Волге появились скоростные пассажирские суда проекта «Валдай 45Р». И это после того как 30 лет вообще ничего не было. На одном таком кораблике мне как-то довелось путешествовать из Самары до Жигулевских гор, и надо было видеть восторг капитана, еще достаточно молодого, когда ему в руки дали реальную современную технику российского производства. Так что вектор движения вперед есть. В первый санкционный год многие даже хвастались своими успехами, после чего получали из-за рубежа удар по голове: «Ах, у вас там еще что-то работает? Тогда вот вам еще санкции!» Поэтому сегодня многие предпочитают помалкивать. Насколько хорошо или плохо у нас получилось адаптироваться к санкциям, я думаю, мы узнаем уже после окончания СВО.

— Как на российской экономике скажется конфликт США и Израиля с Ираном и связанный с этим взлет цен на нефть? Стоит ли нам пить шампанское по поводу того, что стоимость барреля марки Brent уже перевалила за 100 долларов?

— Прежде всего надо понимать, что произошла трагедия мирового масштаба с тысячами погибших. При этом агрессия США и Израиля, которые буквально растоптали остатки международного права, напугала очень многие государства, особенно небольшие. Разумеется, взлет цен на нефть позволит российским властям заткнуть дыру в бюджете, которая возникла из-за резкого ужесточения западных (прежде всего как раз американских) санкций против нашей страны.

Но вопрос в том, кто станет следующей жертвой? До бомбардировок Ирана и хорошо всем известного похищения президента Венесуэлы был вполне успешный шантаж Панамы и менее известные широкой общественности уступки США из-за угрозы применения силы. В списке потенциальных объектов американского неоколониализма не только Гренландия, но и, например, дружественная нам Куба. Испуг Индии, предпочитающей хорошие отношения с Израилем и готовой торговать лишь при наличии разрешений от США, уже ставит вопрос о потенциале БРИКС. Раздутый сионистами пожар на Ближнем Востоке ставит серьезный вопрос о долгосрочных экономических проектах с участием России, включая планы инвестиционного взаимодействия с монархиями Ближнего Востока. Перекройка мироустройства, нацеленная на сокращение доминирования неоколониальных держав, довольно дорого обходится всем в мире.

— Накануне войны США и Израиля с Ираном и последующего скачка цен на нефть СМИ констатировали, что в нефтегазовой отрасли участились случаи банкротств мелких и средних компаний, а убыток «Газпрома» за минувший 2025 год составил 170,3 миллиарда рублей. Каким образом его планировали компенсировать? За счет роста налогов в РФ?

— Безусловно, налоговая нагрузка возросла, и от этого все стонут. Пожалуй, это было не лучшим решением. Если мы хотим модернизировать российскую экономику, то будем вынуждены полагаться на частную инициативу и среднекрупный бизнес. Поскольку сверхкрупный бизнес не станет выступать инноватором в большинстве сфер, он способен служить лишь источником добавочных инноваций. К примеру, «Газпром» тратил очень неплохие деньги на НИОКР (научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы) относительно других нефтегазовых компаний. Но понятно, что мы ждем технологических и прочих прорывов в совершенно других отраслях, в то время как нагрузка, в том числе через косвенное налогообложение, начинает тормозить предпринимательскую инициативу.

При этом у нас четыре с лишним года идет очень дорогостоящая специальная военная операция. Где деньги-то на нее брать? Везде стремятся «отрезать», «оптимизировать», и это понятно. Хотя страна постепенно научилась адаптироваться к этим шокам и даже, быть может, благодаря им начала бороться с неэффективными схемами.

— Нападения на так называемый теневой флот России, которые, если верить новостям, уже исчисляются десятками, если не сотнями случаев, способны парализовать наш нефтяной экспорт?

— Что тут можно сказать? Американцы всегда играют вдолгую. Они бьют по нам, в том числе и по «теневому флоту», не столько для того, чтобы здесь и сейчас получить немедленный эффект, а для того, чтобы дождаться накопительного результата. Здесь попытаться, а тут отступить, если ничего не получилось. Но в целом они никуда не спешат. Если через год или через два-три это ослабит российскую экономику, они будут считать свою задачу выполненной.

На этот счет у них имеется опыт 80-х годов. Скажем, лично я не уверен, что именно американцы развалили Советский Союз. Но им-то кажется, что они внесли решительный вклад в экономический крах СССР. Соответственно, они пытаются повторить свой успех (даже если это и не было их заслугой).

— Заморозка российских валютных резервов за рубежом, объем которых эксперты оценивают в 250–300 миллиардов условных единиц, повлияла каким-то образом на российскую экономику? Или это просто отрезанный ломоть?

— Я не уверен, что это отрезанный ломоть, но, в принципе, я бы по этому поводу сейчас крокодиловы слезы не лил. Еще до начала СВО эти деньги работали не столько на Россию, сколько на экономику стран Запада. Тут скорее вопрос нашей последовательности в отстаивании национальных интересов. Будем ли мы выставлять эти претензии западным странам в последующие десятилетия? В частности, и то, что потеряли «Роснефть» и «Газпром», когда их явно принуждали продавать свой частный бизнес за границей? А ведь «Роснефть» оценивала инвестиции в активы своей немецкой «дочки» более чем в 5 миллиардов долларов. Спрашивается, станем ли мы включать вопросы компенсации своих потерь в первые же переговорные пункты со странами Запада, когда у нас с ними нормализуются отношения? Если однажды российская власть будет способна выстраивать конструктивные или даже дружеские связи с какой-нибудь Германией или Францией, означает ли это, что мы тут же вспомним про потерянные деньги?

Думаю, это обернется большим ударом и по Западу, и по только что выстроенным «нормальным взаимоотношениям» (если таковые, конечно, возникнут). Вспомните для сравнения вопрос о царских долгах Российской империи (к октябрю 1917 года внешний долг Российской империи перед разными государствами превышал 12,5 миллиарда рублей — прим. ред.). В свое время Германия посчитала, что им проще признать эту потерю и смириться с обнулением царских долгов. Правда, потом немецкий концерн Bayer попытался нам напомнить, что ацетилсалициловая кислота, то есть аспирин, была изобретена их сотрудником в конце XIX столетия. Соответственно, аспирин не что иное, как торговая марка. Им ответили что-то вроде: «Извините, вы в 1920–1930-е годы смирились с тем, что ваша „торговая марка“ вошла в наш разговорный лексикон, а теперь у нас в русском языке просто слово такое есть: „аспирин“». Однако французские инвесторы дождались, пока в Кремле водворится Борис Ельцин, и смогли через суд получить небольшую компенсацию — сущие копейки. Тем не менее они, видимо, получили моральное удовлетворение от того, что больше 70 лет требовали вернуть деньги и наконец-то смогли «продавить» Россию.

Сложно сказать, по какому пути предпочтут пойти российские власти. Тем более что они все равно будут меняться. Это вопрос игры на десятилетия вперед.

«Я, честно говоря, ни от кого не слышал о расчетах, как мягко и плавно перевести российскую оборонную промышленность в мирное русло» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Что мы будем делать, когда придется переводить оборонную промышленность на гражданские рельсы?»

— «Средней температурой по экономике» обычно считается ключевая ставка ЦБ РФ. Что позволило Центробанку и Эльвире Набиуллиной снизить ее до 15 процентов годовых?

— Я бы не стал в этом случае присоединяться к тем, кто дружно кидает грязь в руководство российских финансовых ведомств. Понятно, что регулятор пытается бороться с инфляцией, но у него не все здорово получается. Те показатели, которые озвучиваются публично, обыкновенно считаются заниженными. Впрочем, смотря как считать. Одно дело — потребительские цены для рядового гражданина, другое — дефлятор ВВП и прочее.

У нас чудес статистики хватает. Я напомню, что благодаря началу СВО в пересчете по паритету покупательной способности (ППС) Россия переместилась с 5–6-го места в мире на устойчивое 4-е. Почему? Дело в том, что западные санкции против нашего нефтегазового сектора были введены очень топорно, без учета того простого обстоятельства, что мы большая экономика и физическое ограничение нефтегазовых поставок из РФ приведет лишь к росту цен. Что, собственно, и произошло: цены на энергоносители в Европе подскочили в том же 2022 году, а вместе с ними «скакнула» и европейская инфляция. Соответственно, покупательная способность евро резко упала относительно покупательной способности рубля. Тем более что в 2022-м мы еще не пережили эффект от введенных санкций с последующей инфляцией и так далее.

Таким образом, в результате пересчета, сделанного независимо от России МВФ и Всемирным банком, выяснилось, что рубль стал дороже относительно евро. В июле курс европейской валюты, помнится, упал ниже 60 рублей за евро. В итоге Германия в рейтинге мировых экономик благополучно съехала на пятую позицию, а мы стали четвертой экономикой мира.

Примерно то же самое касается и инфляции — все зависит от методик расчета. Однако это слабое утешение для простого обывателя, который регулярно ходит в магазины и видит, что цены каждый год растут на 10 процентов, а то и больше. Конечно, это никого не радует, поскольку денег в стране немного и львиная их часть идет на оборонку.

— Нет ли перегрева российской оборонной промышленности, если на ней сконцентрировано такое внимание?

— Я бы поставил вопрос по-другому: что мы будем делать, когда придется переводить оборонную промышленность на гражданские рельсы? Некоторые отвечают: мы можем начать работать на экспорт, когда СВО завершится. Но большой вопрос, насколько такая перспектива выглядит реалистично?

Перед оборонными предприятиями сейчас ставятся вполне конкретные задачи, и они этим целиком поглощены. Но думают ли наши министерские умы о будущем? Я, честно говоря, ни от кого не слышал о расчетах, как мягко и плавно перевести российскую оборонную промышленность в мирное русло. Хотя даже экономика Соединенных Штатов после Второй мировой войны, физически не пострадавшая от бомбардировок, очень тяжело выходила на мирную траекторию развития.

Впрочем, это и не может происходить легко. Представьте: в мирную жизнь из рядов Вооруженных сил вернутся сотни тысяч человек. Причем вернутся с запросом на определенные зарплаты. Смогут ли наши гражданские отрасли сразу же предложить им новые перспективные направления? Наука у нас сейчас ровно в том же состоянии, в каком была 4–5 лет назад. Никаких радикальных новаций не произведено. Как мы будем справляться с этой ситуацией?

Сейчас мы по-прежнему много говорим про глобальный Юг, необходимость выстраивать сотрудничество с Индией или арабскими государствами. Однако я более чем уверен, что как только у нас произойдет примирение с Западом и будет дан зеленый свет к сотрудничеству с ним, то все повторится по новой. Как только европейские ворота приоткроются, мы, скорее всего, немедленно туда устремимся. Не думаю, что это будет, мягко говоря, правильно, но многие именно так и хотят.

«Единственные, кто может вставлять БРИКС палки в колеса, — Соединенные Штаты Америки. Чем они и занимаются» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Почему против китайцев не ввели такого количества санкций? Да потому что элементарно боятся»

— Самым крупным проектом России (совместно с другими государствами) в международном плане считается объединение БРИКС. Однако Дональд Трамп резко настроен против него. Удастся ли нам сохранить БРИКС?

— БРИКС — очень интересный формат, если его воспринимать не как нечто антизападное, а просто как альтернативную модель построения мироустройства. В этой парадигме те недостатки, которые иногда приписываются БРИКС, на самом деле могут обернуться достоинствами. Почему? Потому что если в новом мироустройстве мы не пытаемся причесать всех под одну гребенку, то именно это и может считаться нашей сильной стороной. Если мы не требуем каких-то сверхобязательных шагов от участников объединения, как это принято в организациях с жестким внутренним уставом, то это тоже наш плюс. Индонезия сначала не вошла в состав БРИКС, но потом все-таки сделала это (в январе 2025 года — прим. ред.). Саудовская Аравия получила приглашение еще в 2023-м, но так и не присоединилась. Однако надо учитывать, что это Восток, где все идет очень медленно и часто в ходе кулуарных обсуждений, что и пугает американцев. Хотя это просто другой подход к решению проблем. И если России удастся в этой парадигме не только жить, но еще и находиться среди лидеров, то это действительно будет здорово.

Европейцы готовы противодействовать этому процессу, но у них просто нет сил. Единственные, кто может вставлять БРИКС палки в колеса, — Соединенные Штаты Америки. Чем они и занимаются.

— Выступая в конце февраля в Госдуме, российский премьер Михаил Мишустин заявил, что в российской экономике «сохранилась положительная динамика», несмотря на сложнейшую ситуацию: за 2025-й ВВП увеличился на 1 процент, за три года рост превысил 10 процентов. Разделяете ли вы оптимизм российского премьера?

— Здесь опять-таки все зависит от угла зрения и методик расчета. Стакан наполовину пуст или наполовину полон? Да, у российской экономики множество проблем, которые при желании можно решить довольно быстро. Мы этого не делаем из-за сохранившихся дефектов в той же системе госуправления. Тем не менее оказалось, что некоторые инструменты госуправления у нас более чем эффективны, а национальная экономика довольно устойчива.

В то же время что такое рост ВВП в 1 процент? У американцев и китайцев больше (2 и 5 процентов соответственно). А почему против России ввели такое количество санкций, а против китайцев — нет? Да потому что не могут ввести, элементарно боятся. Так что нам есть над чем поработать в ближайшем будущем.