«Однокурсники подкалывали, что говорю на русском с акцентом»: актер из Азнакаево покоряет Москву

Фархад Мухаметзянов: «Сейчас действительно очень многое зависит от самого актера»

«У него была коронная фраза: «Главное — не обосраться»

— Фархад, год в театральном мире России начался с трагической новости — умер ректор Школы-студии МХАТ и ваш педагог Игорь Яковлевич Золотовицкий. Каким он был человеком?

— Первые два курса я был старостой, поэтому очень часто мы с ним виделись в кабинете ректора, обсуждали дела курса и так далее. Это человек огромного опыта с огромной самоиронией. А самоирония, та истинная ирония над собой, возникает тогда, когда в человеке много боли. Комедия, лично для меня, — это предел трагедии. В Игоре Яковлевиче это чувствовалось, как бы он ни шутил, как бы ни подключался к любым темам, как бы ими ни жонглировал. Мы всегда понимали, что за этим стоит огромная работа, это не просто дано свыше. Конечно, он прекрасный педагог, мастер. Благодарен судьбе, что мне посчастливилось учиться у него, работать с ним, взаимодействовать. Я успел. Некоторые мои однокурсники еще теснее с ним общались, потому что на втором курсе у нас были педагогические отрывки и нас разбирали разные педагоги. Кому-то повезло работать над постановкой с Игорем Яковлевичем.

— Какой его совет, данный вам или всему вашему курсу, особенно запомнился?

— У него была коронная фраза, которую он произносил перед началом показа или еще чего-то: «Главное — не обосраться». Это всегда было в точку! О чем эта фраза? О том, что нужно сохранять лицо. В жизни бывают разные ситуации, надо принимать их с достоинством. Не то что нельзя делать ошибки, их делать можно, но нужно из них выходить с поднятой головой, гордо, улыбаясь этим ошибкам, делая выводы. Игорь Яковлевич часто повторял, что мы ректорский курс. «Вы мое лицо и всей Школы-студии МХАТ», — произносил он, добавляя, что ему не должно быть стыдно за нас. Мы это чувствовали. Нам говорили: «На вас ответственности больше». То есть мы учимся у ректора, значит, мы лицо ректора. Какие мы, такой у всего вуза и ректор.

Вообще, советов, историй, связанных с ним, было много. Игорь Яковлевич, например, учил нас, что сейчас мало режиссеров, которые будут с нами, актерами, разговаривать, обсуждать роль, развивать ее, поэтому нам нужно делать это самим. То есть самим работать над ролью. Не вспомню сейчас, пример какого спектакля он приводил, но ему, когда он сам был актером, говорили: «Ты стоишь здесь и делаешь вот это». Но почему это надо делать? На этот вопрос ответа не давали. «Я сам как актер должен понять, зачем я это делаю, зачем и как сюда выхожу», — объяснял Игорь Яковлевич.

Сейчас действительно очень многое зависит от самого актера. Раньше режиссеры прорабатывали с актером роль. Хотя и сегодня есть такие режиссеры, я сам с ними успел поработать. Это люди, которые сидят и вместе с тобой разбирают материал. Просто сейчас часто случается так, что спектакли выпускаются конвейерно, не то что с актером некогда обсудить работу — вообще ни с кем. Я же абсолютно за сотворчество между актером и режиссером. За максимальное сотворчество что в театре, что в кино.

— А вы успели с Золотовицким поработать в каком-нибудь спектакле?

— Трагично получилось. Он планировал ставить спектакль «Провинциальные анекдоты» (пьеса Александра Вампилова — прим. ред.), полтора месяца назад собрал всех нас (тех, кого собирался взять в спектакль), сделал читку. И это несмотря на его состояние, болезнь. Я был поражен! Эта читка до сих пор у меня перед глазами. Когда мы заходили в его кабинет, перед нами представала картина: Игорь Яковлевич сидит за рабочим столом, а за ним висят его портреты, на которых он радостный, полон сил, здоровья. Возникал контраст. Несмотря на болезнь, чувствовалась сила в нем. Он полностью сам читал пьесу «Провинциальные анекдоты», хотя я думал, что он просто распределит роли и мы сами прочтем материал. Но Игорь Яковлевич работал с пьесой сам. Ему было нелегко, это чувствовалось, но даже в эти моменты он подшучивал над собой, смеялся. Порой даже очень по-черному иронизировал. Это было трогательно. Я еще больше испытывал гордость, что учусь у него. Видел в нем пример мужества для себя. Даже думал: «Смогу ли я так же? Сидеть в таком состоянии и читать, смеяться над собой». Это, повторю, огромная сила. После читки он распределил роли, сказал, что ему предстоит химиотерапия и после станет понятно, как будут строиться репетиции. Пока неизвестно когда, но они будут… Не случилось.

«Сейчас часто случается так, что спектакли выпускаются конвейерно, не то что с актером некогда обсудить работу — вообще ни с кем. Я же абсолютно за сотворчество между актером и режиссером. За максимальное сотворчество что в театре, что в кино»

«Первый год я точно пребывал в эйфории от МХАТа»

— Вы в этом году выпускаетесь из Школы-студии МХАТ. Известно, кто вас будет выпускать вместо Игоря Яковлевича?

— У нас еще есть второй мастер, Сергей Иванович Земцов, он будет нас выпускать. Вообще, у нас начнутся в скором времени показы в театрах, мы готовим отрывки. Иногда сами будем ходить в театры, иногда станут приходить худруки и режиссеры, смотреть на нас.

— Вы уже выбрали театр, в котором хотите работать дальше, или, может, вас куда-то пригласили?

— Есть предложения, есть и внутренние желания, но пока не хотел бы их раскрывать, чтобы не сглазить.

— А почему именно Школу-студию МХАТ вы выбрали для поступления?

— Много куда поступал — ВГИК, ГИТИС, даже ко Льву Додину в Санкт-Петербурге. Честно говоря, никак не рассчитывал на МХАТ. Надеюсь, не обидятся на меня другие театральные вузы из золотой пятерки, я их уважаю, но для меня МХАТ был иконой. Исторической иконой. Когда я приходил туда на первый, второй, третий туры при поступлении, каждый раз чувствовал, что это мое! Бывает же такое, что заходишь в здание и думаешь: я бы сюда прекрасно вписался. В остальных вузах такого ощущения не было, хотя желание учиться, конечно, было и там. Кроме того, так приятно осознавать, какие люди, актеры ходили и учились во МХАТе до меня. Первый год я точно пребывал в эйфории.

— Как проходит обучение, с кем из педагогов вуза удалось поработать?

— С нами поставил спектакль «Три сестры» сын Игоря Яковлевича Алексей Золотовицкий. Прекрасный режиссер. Он унаследовал потрясающее чувство юмора своего отца, чувство комедии, иронии. Поработал с Михаилом Радиевичем Милькисом, он до недавних пор возглавлял Театр на Покровке, с ним мы ставили «Дачников» Горького. Супруга Игоря Яковлевича Вера Анатольевна Харыбина ставила с нами «Любовь» по вербатиму. Игорь Яковлевич и педагоги Сергей Иванович Земцов, Илья Алексеевич Бочарников работали над первым спектаклем «Класс-концерт», в котором собраны лучшие этюды за все время нашего обучения.

— А кроме вас, во МХАТе учатся другие ребята из Татарстана?

— Да, я как раз учусь с Алиной Емец. Мы учились в параллели в Казанском театральном училище, она — на русском отделении, я — на татарском. А в общежитии встретился с Рамзилем, к сожалению, не вспомню фамилию. Просто неожиданно услышал в коридоре чистейшую татарскую речь и по звукам нашел человека (смеется), это был Рамзиль. Удивительно. Он работал в театре имени Камала как один из костюмеров, а потом поступил в Школу-студию МХАТ на специальность «художник по костюмам».

— В целом с коллегами-актерами из Татарстана, из других вузов доводилось пересекаться где-то, может, на съемочной площадке? Есть свое комьюнити татарских артистов в Москве?

— Да, иногда встречаюсь с земляками, которые учатся в других театральных вузах, в ГИТИСе например. Возможно, я еще не попал в это комьюнити. Надеюсь и жду, что это произойдет, все впереди. Мы знакомы с режиссером Байбулатом Батуллой, который делает прекрасное кино. Он талантливый человек, и очень хочется, чтобы Байбулат развивал татарскую культуру, популяризовал ее.

— Вообще, сейчас много актеров из нашей республики снимаются в федеральных проектах. Это чувствуется? Что-то о них говорят?

— Всегда чувствовал, что нас много, но я как будто не объективен, потому что являюсь частью этого. Мне интересно мнение людей из других регионов, как они относятся к нам, чувствуют ли, что нас, татар, становится больше или как-то мы выделяемся. Я чувствую татарскую индивидуальность, татарский темперамент. Татарстан в киносфере развивается и у себя внутри республики, и вне ее. Согласен, что мы, те, кто перебрался в столицу, должны держаться вместе. Я как раз хотел бы, чтобы было место, где мы могли все встретиться, что-то обсуждать. Мне кажется, режиссеры, актеры из Казани собираются как раз в Казани.

«Когда я учился на первых курсах МХАТа, мне говорили однокурсники, подкалывали, что, когда я говорю на русском, у меня есть акцент, что от него надо избавляться»

«На первых курсах МХАТа однокурсники подкалывали меня, что я говорю с акцентом»

— Вы учились в Казанском театральном училище на татарском отделении. Не было опасений, что, когда переедете в Москву, начнете учиться в русскоязычном вузе, ваша татарскость потеряется?

— Не было, но сейчас, спустя время, я ощущаю, что моя татарская речь, если можно так выразиться, деформировалась. Возможно, упростилась. Жена вспоминает, что в начале наших отношений, еще до поступления во МХАТ, я разговаривал по-татарски литературно. Она вспоминает с такой нежностью, и я понимаю, что этого сейчас нет. Конечно, мы стараемся говорить на татарском, делаем это часто, но в любом случае это на базовом уровне. Внутренне я с этим не согласен и хочу дальше развивать татарскую речь.

Татарское во мне живет. Когда я учился на первых курсах МХАТа, мне говорили однокурсники, подкалывали, что, когда я говорю на русском, у меня есть акцент, что от него надо избавляться. Потом прошло время, это говорить перестали… Я обсуждал это с педагогом по речи, и она сказала, что у меня нет акцента, есть мелодика. Мол, это ты и есть, это твоя индивидуальность и от этого не надо избавляться, нельзя это терять. Нужно сохранять. Я очень горд, что у меня есть эта мелодика, ценю ее и действительно считаю, что это моя индивидуальность.

Параллельно я бы хотел работать с татарскими режиссерами, проявлять себя и на татарской сцене. Вкладывать что-то значимое в татарскую культуру. Во мне изначально есть эта миссия, потребность, как бы пафосно это ни звучало. Не хочу просто уехать в столицу и образовываться, делать все, чтобы много зарабатывать, забыв свою родину, культуру. Наоборот, все мое поступление было для того, чтобы я больше впитывал знаний извне, чтобы затем была возможность дать что-то татарской культуре. Это как будто у меня в крови. Не могу так просто оставить это и уехать. Так что и дальше буду развивать… больше даже восстанавливать татарскую речь. В то же время не хотелось бы отпускать и русскую.

— Вы ведь успели поработать в Казани в театре имени Тинчурина.

— Да, один год, после чего поступил в Москву. Я держу связь с Айдаром Заббаровым, думаем о возможности сотрудничества. После училища в Казани мы, несколько выпускников, думали, что нас возьмут в Тинчуринский. Но в мае мы понимаем, что нас не берут (смеется), и мы остаемся без театра, бесхозные, не знаем, куда нам идти. Помню, с некоторыми ребятами поехали в Альметьевский театр в начале лета, с Фаридой Багисовной (Исмагилова — директор Альметьевской татдрамы - прим. ред.) провели хорошую, теплую встречу. И все, как будто договорились. Летом я снялся в сериале, пообещав ей, что приеду в Альметьевск после съемок, но в сентябре получилось так, что меня позвали в театр имени Тинчурина, мастер Зуфар Харисов сказал: «Приходи, тебя ждет Туфан». Так неловко и неудобно получилось перед Фаридой Багисовной, была у нее какое-то время обида на меня, абсолютно оправданная. Понимаю, получилось некрасиво, но я остался в театре имени Тинчурина. В Альметьевск езжу смотреть на жену (Энже Сайфутдинова — прим. ред.), которая играет в театре.

«В театре тебе нужно больше давать, потому что у тебя ограниченное количество времени, ты намного дальше от зрителей, какие-то вещи надо показывать более явно, громко, чтобы это считывалось, чтоб полностью считывался твой персонаж»

— В чем разница между актерством театральным и киношным?

— Это очень разные функции. Потому что на сцене ты делаешь то, что для тебя, твоего героя, выстроили. Причем часто сам зритель диктует свои, так скажем, условия, корректирует поведение актера на сцене. Это же постоянный энергообмен, и он не может не влиять, очень мелко, возможно, невидимо, но ты его чувствуешь. Каждый спектакль ты немного другой человек, так как перед тобой сидят уже другие люди, они иначе на тебя реагируют. Это всегда живой процесс. В театре нет возможности повториться.

А в кино есть ты, камера, партнер. Если что, можно переснять сцену, что-то добавить, убавить. В кино существование тоньше. В театре тебе нужно больше давать, потому что у тебя ограниченное количество времени, ты намного дальше от зрителей, какие-то вещи надо показывать более явно, громко, чтобы это считывалось, чтоб полностью считывался твой персонаж. В кино достаточно показать деталь — условно, то, как герой потирает руки, — и это уже что-то о нем говорит зрителю. Иногда в кино можно не показать героя, но показать какие-то его вещи — машина, очки, тогда будет понятно, кто перед тобой.

— А где вам комфортнее — в кино или в театре?

— Я обожаю в хорошем смысле «тратиться». «Тратиться» и в театре, и в кино. И там и там я испытываю безмерное удовольствие. После спектакля возвращаюсь опять же в хорошем смысле опустошенным. Я отдал свою энергию публике, но и получил энергию взамен. Это приятное ощущение, что ты что-то сделал, попытался в ком-то что-то изменить, возможно. Конечно, иногда после смен думаю, что надо было что-то сделать по-другому, но уже ничего не изменишь. А иногда с приятной усталостью понимаю: «Да, все было хорошо». Возможно, эти ощущения есть только сейчас, я же только вхожу в эту сферу. Чувства внутри меня еще не уложились.

«Обнальщик» на Дальнем Востоке: Чайна-таун, японские машины и будущая звезда сериала «Айда!»

«Мой герой — сын криминального авторитета, который переживает несколько внутренних своих трагедий»

— В конце года на онлайн-платформах вышел сериал «Обнальщик» с Александром Яценко, где вы сыграли одну из главных ролей. Это ваш первый громкий кинопроект, как вы туда попали?

— Да-да. У меня в Москве есть агент, и, как обычно, она мне отправляет самопробы или приглашение на очные пробы. Как-то все шло своим чередом, пробы приходили и приходили, я записывал, отправлял их и каждый раз был уверен, что вот сейчас возьмут, но… Затем началось отрицание, думал: «Может, мои пробы не доходят до режиссеров? Странно, что меня не берут, почему? Я вроде талантлив, вроде и роль моя». Дальше понял, что просто не сейчас. Возможно, сейчас не мое время, надо повзрослеть, и тогда я буду нужен.

И вот мне приходят пробы на сериал «Обнальщик», записываю их. А к этому времени научился отпускать ситуацию. Отправил пробы, ничего не ждал. Через два месяца, когда я уже и не думал об этом, просят на этот проект записать еще одни пробы, уже на другую сцену. Через несколько дней спросили о моей занятости, о том, как у меня обстоят дела со спектаклями, сессией. А я не работал на таком большом проекте, на всякий случай даже уточнил у агента: «Кристина, что это значит? Не понимаю, почему они спрашивают о моей занятости?» Это значит, я шел на утверждение. Потом сходил на встречу с режиссером, чтобы провести очные пробы. Мы встретились с Борей (Борис Акопов — режиссер сериала «Обнальщик» — прим. ред.), обсудили роль, персонажей, сериал, сюжет. Я уже тогда понял, что Боря — прекрасный режиссер, и я хотел с ним работать.

— Для тех, кто еще не смотрел сериал, давайте расскажем, кого вы играете. Не татарина случайно?

— Это нигде не озвучивается, но, скорее всего, есть татарские корни у персонажа. Потому что имя и фамилия отца моего героя татарские. Персонажа, которого играю я, зовут Давид. Мне он понравился еще на этапе прочтения сценария. Причем иногда бывает так, что хочется попробоваться в одном проекте на несколько ролей, а тут такого не было. Мне хотелось сыграть именно Давида. Роль показалась яркой, тяжелой, разнообразной. Мой герой — сын криминального авторитета, который переживает несколько внутренних своих трагедий. Это как раз воспоминания об отце, которого он потерял, отношения с девушкой, которые дальше френдзоны не движутся, плюс постоянные пацанские разборки, в которых нужно выглядеть авторитетно. Все это в одном человеке мне показалось интересным. Я старался показать и проявить эту тонкость внутри, потому что внешне ее показать нельзя. Давид не может быть неуверенным, слабым, он знает, что его не поймут.

Еще в первую очную встречу с Борей я спросил: «Что мне посмотреть, какие референсы, к кому присмотреться, чтобы сыграть эту роль?» Он ответил: «Я тебя прошу вообще ни на что не полагаться. Только на себя. Только на то, как мы будем чувствовать и как ты сам в кадре будешь чувствовать. Я тебе полностью доверяю». У нас получилось то самое сотворчество, о котором я говорил в начале интервью. Такой подход мне очень нравится. Мы садились читать сцену и, пока шла подготовка к ее съемке (настраивался свет и все остальное), разводили роль по живому. Боря слушал и давал свои замечания, что-то вроде: «Эту фразу не надо. Попробуй зайди, попробуй сказать так». То есть мы сначала полностью проходили сцену, и Боря корректировал, в какую сторону ее нужно вести.

В сериале есть сцена с прекрасной актрисой Ольгой Тумайкиной, которая играла мою маму, где она садится ко мне в машину. Мы отрепетировали, и Боря говорит: «Ольга Васильевна, вот здесь надо быть пьянее». И я вижу, как растет «градус» в ее подходе. Боря говорит: «Можно еще добавить?» Так продолжалось раза 3–4. И я, сидя в машине, наблюдал за этой прекрасной градацией, градацией актерского «опьянения». Это опять же пример сотворчества, когда режиссер ищет тот нужный актерский «градус».

«Мы знакомы с Рузилем Минекаевым, который снялся в «Слове пацана», общались с ним, еще когда учились в театральном училище в Казани» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Меня звали в «Слово пацана», спрашивали о свободных датах»

— Вы сказали, что много записывали проб для разных проектов. Насколько я знаю, в том числе и для сериала «Зулейха открывает глаза», но вас не взяли. А в какие проекты вы могли попасть? Например, «Слово пацана»?

— Честно говоря, меня звали в «Слово пацана». Я проходил пробы, правда, не помню уже, на какую роль, и в Казани, и в Москве. Мне даже звонили, чтобы пригласить то ли на встречу с режиссером, то ли что-то такое, спрашивали о моих свободных датах, есть ли такие в феврале, марте. Это было на первом курсе Школы-студии МХАТ. С нулевым сомнением тогда ответил, что на первом курсе нам запрещено сниматься, я поступил и даже не буду пытаться. У меня на тот момент не было никаких сомнений в этом ответе. Уже я об этом не жалею (смеется). Но, конечно, был момент, когда медиапространство всколыхнулось после выхода сериала. Я подумал: «Ого, я мог бы тоже здесь быть». С другой стороны, я ведь настолько не сомневался в том, что мне туда не надо, что жалеть было бы странно. Мы знакомы с Рузилем Минекаевым, который снялся в «Слове пацана», общались с ним, еще когда учились в театральном училище в Казани. После учебы не довелось нам еще встретиться, но кинокарьеры наши, мне кажется, сойдутся в какой-то момент в каком-нибудь проекте. Очень на это надеюсь.

— В этом году выходит сериал «Длинный протокол», где сыграете и вы — персонажа по имени Айрат.

— Я играю там казаха. Многие подшучивают, мол, неужели не могли найти настоящего казаха. У меня небольшая там роль на самом деле, эпизодическая. Сейчас проходят встречи по другим проектам, очные пробы, в том числе на ТНТ, но пока не могу их озвучить.

— А татарстанские режиссеры не приглашали вас в свои проекты, кроме Айдара Заббарова?

— Как и я говорил, пока все на уровне разговоров. А так, конечно, я очень жду проектов в Татарстане. Хочу достойно показаться в республике.

«Я периодически ходил на какие-то конкурсы стихотворные, был ведущим в школах, и мне где-то сказали, что нельзя терять себя, что мне не надо терять свой голос, что надо в актерство идти»

«Есть какая-то внутренняя боль, которая каждый раз просыпается в Азнакаево»

— Это, пожалуй, самый банальный вопрос, который можно было бы вам задать, но почему решили стать актером?

— Ответ несильно романтичный, по крайней мере менее оригинальный, чем у тех, кто рассказывает, что их талант проявился еще в детстве. Я же до 9-го класса не знал, кем буду, где стану учиться. Я родился в Азнакаево, поступил на факультет геофизики, какой вообще театр? В провинции несерьезно к этому относятся, говорят: «Ну понятно, песни, пляски, а работать-то когда будем?» Театр театром, а работу надо найти. Так что нефтянка, а мама предлагала пойти учиться на ландшафтного дизайнера.

Я периодически ходил на какие-то конкурсы стихотворные, был ведущим в школах, и мне где-то сказали, что нельзя терять себя, что мне не надо терять свой голос, что надо в актерство идти.

Я подумал: «Ого». К своему сожалению, каюсь, я не знал о существовании Казанского театрального училища. Знал только об институте культуры, который есть почти в каждом городе. Думал, поступлю туда после 11-го класса, попробую. Мама тогда спросила: «Почему в Казанское театральное училище не попробуешься?» Сказала, что, если что-то не получится, не понравится, пойду в 11-й класс, дальше уже будем смотреть. Казанское театральное училище — прекрасное учебное заведение. Оно близко к Школе-студии МХАТ. И там и там воспитывают великих артистов. Моим педагогом в Казани была Таслима Файзуллина — титан своего времени. Собственно, я поступил в Казань и уже за первые три дня понял, что это мое место. После этого убедился и стал верить в существование судьбы, что есть у каждого своя дорога и не все так просто.

— Вы сказали о голосе. Я не знаю, то ли вы имели в виду, но вы действительно очень хорошо поете, даже выпускали песни раньше.

— Да, но это хобби. Иногда приходит вдохновение, могу что-то написать, и мне просто необходимо это выпустить в свет. Но я делаю это не для кого-то, не для того чтобы получить известность. Это для успокоения души. Мне кажется, это больше мой внутренний бзик. На фортепиано я не особо играю, немного на аккордеоне, в Школе-студии МХАТ начал учиться. И не то что прям играю, конечно. Просто сейчас люди, которые учились в музыкальной школе, музыкальном училище играть на аккордеоне, прочитают мое интервью и что подумают? Музыку к песням, которые выпускаю, часто пишут другие, но трек «Татары», например, полностью написал я. Пока у меня немного музыкального багажа. Есть записи, просто не выпустил их. Не знаю, нужно ли это делать. Если во мне это проснется, я нажму эту кнопку «Выложить». А так пока не понимаю.

— А кого из музыкальных исполнителей вы слушаете, ходите ли на концерты?

— Ой, честно говоря, не могу выделить не то что группу или исполнителя, а даже жанр, от которого я фанатею. Даже слово «фанатею» не совсем подходит в моем случае, есть просто то, что нравится в большей или меньшей степени, есть то, чем я восхищаюсь и вдохновляюсь. Что касается концертов, мне достаточно того, что у меня играет в наушниках. В этом крутость актерства, потому что оно развивает очень сильно фантазию. Спокойно могу представить и почувствовать, что вот сейчас я на концерте такой-то группы или такого-то исполнителя.

— Но это ведь не одно и то же.

— (Смеется.) Ну да, да. Возможно, я себя так успокаиваю, мол, надеюсь, это было бы вот так же, как сейчас представляю. Но вдруг я настолько сильно обалдею от концерта, что ту же музыку уже не смогу просто слушать в наушниках. Или, наоборот, разочаруюсь в живом исполнении. Это тоже страшно.

— Хорошо, на концерте какой группы вы себя представляли в последний раз?

— Radiohead, например. Вообще, у меня такой большой разброс музыкальных предпочтений. Я обожаю Radiohead, но следующий трек может быть Ильгама Шакирова. Я безумно люблю татарскую классику! Иногда такое настроение, что хочется слушать только ее. Слушаю очень много прекрасной, гениальной музыки, но так, как татарская классика задевает струны души, ни одна музыка не может. В этом есть, наверное, моң, который чувствуем только мы, татары. Никто такого не может чувствовать. Это очень приятно.

— Чем-то еще, кроме музыки, увлекаетесь?

— Очень люблю рисовать. Между делом беру ручку или карандаш, тетрадь и рисую. Но это так, непрофессионально, просто есть тяга. 6 лет занимался смешанными единоборствами, и мне сейчас почему-то хочется восстановить былую форму. Периодически хожу в зал, ненужную энергетику сбрасываю там.

— Ну точно надо было в «Слове пацана» сняться.

— (Смеется.) Ну что ж вы мне напоминаете опять? Я только забыл, проработал это.

— Вы сейчас живете и учитесь в Москве. Чаще приезжаете в родное Азнакаево или все-таки в Альметьевск, где живет и работает ваша супруга?

— Да, она в Альметьевске. Два года обучалась в Петербурге в РГИСИ при Александринском театре у художественного руководителя Валерия Фокина, где училась на художественного руководителя театра. Это был первый такой курс. Уже четвертый год мы с ней живем на два города. Отношения на расстоянии. Надеюсь, скоро это изменится.

В Азнакаево бываю очень редко, приезжаю в основном в Казань или Альметьевск. Я прекрасно отношусь к Азнакаево, но родители мои скончались, туда ехать не к кому… Есть какая-то внутренняя боль, которая каждый раз просыпается там. Оттуда веет детскими воспоминаниями, которые уже не восстановить и никак к ним не вернуться. Тоскливая боль просыпается, и не всегда ее приятно чувствовать.