«До Чернигова нормально дошли, вообще без потерь. Стрелковых боестолкновений вообще не было», — вспоминает свои первые дни на СВО Раиль Габдрахманов с позывным «Елка». За бой, где танк Елки в одиночку удержал рубеж от наступления противника, он был награжден Золотой Звездой Героя России. Но и до этих событий, и в последующем были не менее страшные бои. Сегодня полковник Габдрахманов руководит штабом управления одной из бригад, сражаясь на том же направлении, где он когда-то уже совершал подвиги. Военкор «БИЗНЕС Online» Станислав Шемелов провел два дня в расположении вместе с полковником Габдрахмановым и записал его рассказ о том, как складывалась жизнь будущего Героя РФ, какие подвиги он совершил и что происходит на фронте.
Полковник Раиль Габдрахманов — один из 9 ныне живущих Героев России из Татарстана, кадровый офицер. В 2022 году он одним из первых переправился через реку Северский Донец в ЛНР и в составе группы из двух танков проник в украинский тыл. После подрыва переправы противником танковый расчет Габдрахманова остался на рубеже в одиночестве и сражался до последнего
Герой России полковник Габдрахманов
Многие уже увенчанные большими наградами российские военные продолжают сегодня выполнять задачи на передовой СВО, и поговорить с выполняющим задачи Героем России на фронте практически невозможно, но нам посчастливилось.
Полковник Раиль Габдрахманов — один из 9 ныне живущих Героев России из Татарстана, кадровый офицер. В 2022 году он одним из первых переправился через реку Северский Донец в ЛНР и в составе группы из двух танков проник в украинский тыл. После подрыва переправы противником танковый расчет Габдрахманова остался на рубеже в одиночестве и сражался до последнего.
После этого наш собеседник участвовал во множестве операций, где совершил немало подвигов. Он одним из первых использовал так называемый метод танковой карусели, руководя действиями подъезжающих и уезжающих танков. Это когда машины бьют по врагу без остановки, сменяя друг друга. За такие подвиги Габдрахманов получил прозвище Гроза Танков.
В конце 2025 года бригада офицера приняла участие в долгожданном освобождении Северска. Прямо перед Новым годом, находясь на северском направлении, мы подробно поговорили с Раилем Наилевичем.
В конце 2025 года бригада офицера приняла участие в долгожданном освобождении Северска
Жизнь до СВО: из танкиста в саперы и обратно
— Раиль Наилевич, вы мечтали с детства о военной карьере или это вышло случайно?
— Разные предпосылки были — участвовал во всяких соревнованиях, конкурсах и всем остальном. Но как-то легло на душу военное. Мой дядя, которого, к сожалению, уже нет, предлагал пойти по военной стезе, о перспективах рассказывал. У меня есть старший троюродный брат, тоже Казанское танковое училище оканчивал. Я как раз поступил, а он окончил. Мой отец, в принципе, тоже при погонах был.
— Вы жили тогда в Казани?
— Родился в Казани. Там прошло мое маленькое детство. Но потом уже жили в деревне в Алькеевском районе, а из деревни переехали в районный центр — в Базарные Матаки, где окончательно поселились. Там и садик был, и школа полноценная.
— И потом сразу танковое училище.
— Уже в 10-м классе знал, что однозначно поступать буду в Казанское танковое училище. В 2010 году окончил.
— До 2022-го где служили, куда вас направили?
— После распределения первое место службы — Новосибирск. А вообще в Юргу (город в Кемеровской области — прим. ред.) сначала попал.
— В 74-ю гвардейскую мотострелковую бригаду?
— Да, я там за штатом был, должностей не было. Нас было на тот момент 17 выпускников-лейтенантов, и только один стал командиром танкового взвода. Остальные — кто как. Тем, кто пораньше приехал, успели должности распределить — кто командиром взвода в ремроту, кто командиром роты автомобилистов, кто еще куда-то, в пехоту. Раскидали, так скажем.
Меня поставили на два месяца за штатом, а потом предложили пойти командиром понтонного взвода. И там непонятка чуть-чуть получилась. Я дружил с инженером, он тоже предлагал мне: «Давай ко мне командиром взвода в батальон». И начальник отдела кадров мне то же самое предложил. Я говорю без задней мысли: «Да». Он телеграмму отправил, говорит: «Все, пиши рапорт». Мне диктуют: «Готов на командира понтонного взвода, понтонной роты, понтонного батальона 60-го инженерно-саперного полка». Я говорю: «Подождите, у нас же 74-я отдельная бригада». Отвечает: «А кто тебе сказал, что ты в 74-ю попадешь? Вон карьер Мочище — там отдельный саперный полк». Я говорю: «Нет, не поеду». Он говорит: «А все, мы уже отправили телеграмму». Ну и все, уехал я в карьер Мочище, под Новосибирском был полк.
Там я прослужил два года. Отучился уже на саперное дело, потом поехал в Ульяновск на полгода. Как раз тогда арсенал взорвался, и мы участвовали в разминировании. Через 8 месяцев вернулся, получил первую награду — такую «ведомку» серьезную, медаль «За разминирование». И как раз в это время полк расформировали. И вот уже какую-то часть отправили в батальон, какую-то часть — в Уфу, в Алкино. Нас под сокращение. Меня вроде хотели сначала командиром взвода оставить, а я вообще командиром понтонного взвода был в сержантской должности.
— При лейтенантских погонах?
— Да. Полк сократили и отправили меня, получается, как раз в Алейск, это Алтайский край, в 35-ю бригаду на командира танкового взвода, уже там полноценная должность была. С 2012 по 2022 год был командиром взвода, командиром роты, замом по вооружению, комбатом. И все, в принципе. Когда СВО началась, я командиром роты заходил, с 2016 года был в этой должности.
— Ваш позывной «Елка» как раз появился в 35-й бригаде?
— Где как танкисты назывались: где-то — Броня, где-то — Лом. А у меня у всей роты были позывные «Елка». Потом я всем позывные поменял, а себе оставил. Потому что командир бригады ко мне всегда обращался — Елка, Елка, Елка. С самого начала, как начались учения, — Елка. Просто раньше было так — я, например, Елка-1, а другие — Елка-525, Елка-527, Елка-500. Путались. На учениях это было нормально, а потом поняли, что это неудобно.
«У танкистов, может, опыт дальнобойный был, а так, чтобы залетать, разбивать на ближних расстояниях, не было»
Начало СВО, поход на Чернигов
— А куда заходили в 2022-м, когда началась СВО?
— В 2022-м мы накануне Нового года переехали в Клинцы Брянской области. Это пересечение границ Беларуси и России.
Первый наш заход был на Чернигов, быстро дошли. Думали, какие-то атаки будут, а ничего нет. На границе взяли вражеский отряд, но оставили в тылу, отдали то ли росгвардейцам, то ли военной полиции, дальше двинулись. Две или три ночи скакали там, подъехали под Чернигов и потом уже вокруг него начали расползаться, тут и подкрепления прибыли. Тогда мы технично взорвали мосты, так как не могли вплотную подобраться к врагу, взяли его в полукольцо.
До Чернигова нормально дошли, вообще без потерь. Потери — в основном обстрел, прилет. Стрелковых боестолкновений вообще не было, то с артиллерией разбирали, то танки, огневая поддержка прямой наводкой выходила, разбирали.
«Мавики» — это так, только если посмотреть чуть-чуть на удалении. Издалека подойти — ж-ж-ж, пошумел. Иногда я приходил на позицию, грубо говоря, 300 метров пешком, с разведчиком ходили узнать, что там за позиция, чтобы залететь уже на танках.
— Но боевого опыта не было, наверное.
— У танкистов, может, опыт дальнобойный был, а так, чтобы залетать, разбивать на ближних расстояниях, не было. То есть поддерживала только пехота, а у пехоты, мне кажется, опыта штурмовать окопы не было от слова «совсем».
Все прощупывалось в первых штурмах, когда мотострелки из «бэхи» вылетали, разбежались, РПГ достали, стреляли куда-то. Врагу это было дико, и они сопротивления такого не оказывали. В домах спрятались, в окопах. Понятное дело, перед штурмом мы наносили максимальное огневое поражение. Они голову, можно сказать, не поднимали, в норках сидели.
— У вас рота была на 10 танков?
— Да, танковая рота была, 13 танков, «семьдесят двойки».
— Когда был первый жесткий бой?
— Даже не знаю. Все время казалось, что один круче другого.
А самый первый такой штурм опорного пункта, когда кипит адреналин, — это как раз под Черниговом. Увидели позицию, вроде противник там, на 1,5–2 километра делаем выстрел. Пехота залетела, зачистила. Танкист же издалека работает. А во время того штурма командир бригады конкретно мне сказал: «Ты руководишь, заходишь, зачищаешь, командуешь, в том числе и пехотой». Было три танка, две «бэхи», снайперы.
Первый окоп, в который наши залетели, прочистили, и за ним уже дом. Там даже потерь у нас вроде не было. Издалека сначала танками проработали, потом пехота залетела. Долго, конечно, она там мучилась, изображала что-то. Мне пришлось отъехать за траншею и уже по зданию лупить. И потом они уже там прошлись. В то время, помню, Михаил Петелин, товарищ мой боевой, снайпер, со мной пошел. Тоже смелый парень, тоже Герой России, сорвиголова. Он тогда залетел в окоп со снайперской винтовкой, потом пошел дальше здание зачищать. Я ему по рации говорю: «Ты со снайперкой много штурманешь-то?»
— С 8 патронами.
— Он говорит: «У меня нет больше ничего». Спрашиваю: «А где твой ВСС?» Отвечает: «Там остался». Ну ничего, вот так первый раз штурманул, и пошло-поехало.
В основном все равно обстрелы были. И потом уже мы в Чернигове гаражи освободили, еще пару домов зачистили, все опять-таки было на расстоянии. Когда уже сказали, что оставляем Чернигов, подумали: это все, перемирие? Хотя мы уже в Чернигов зашли, прошли гаражный кооператив, по частному сектору шли, зачищали.
Михаил Петелин — Герой России, уроженец Новосибирской области. В одном из боев, продвигаясь вглубь обороны противника вместе со своим взводом, капитан Петелин обнаружил вражеский опорный пункт. Оценив силы противника, принял решение дать бой.
Враг открыл огонь по нашим позициям из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Подвергаясь обстрелу, Петелин лично вел огонь из автомата, подавил огневую точку, уничтожив не менее 7 человек противника. В ходе боя взвод уничтожил два расчета ПТРК Javelin, подавил три огневые точки с крупнокалиберными пулеметами, уничтожил более 20 человек живой силы.
Действия Петелина позволили захватить опорный пункт без потерь.
И все, откатились грамотно. Потому что рассказывали, что, когда какая-то из бригад отходила, та же самая 74-я западнее была, по ней артиллерия накидывала вслед. А мы как-то быстро-быстро, технично, умело заскочили. Откатились под прикрытием, я самый последний отходил, у Чернигова еще стоял. Возле дома покрышки жгли для прикрытия. Затем спецназ откатился.
— И вы на машинах?
— На танках, все как положено, каждый на своей боевой единице. И на всем пути уже никаких препятствий не было. Потом нам дали недельки две восстановиться. Мы старую технику подлатали, новую технику получили. Помню, мне Т-72 Б-3М дали новый. Вообще, когда мы на Чернигов шли, так получилось, что у 74-й бригады я один танк случайно подрезал. У них механик, наверное, был неопытный, заглох, а завестись не смог.
А мой механик опытный был. Он этот танк запустил, мы его с собой и забрали. Он на нем уехал, а я на своем танке вылез, говорю: «Все, гони этот танк куда-нибудь туда, спрячем или отдадим потом». На своем танке еще, помню, бродили-ходили тоже. На третьи сутки (что-то заправщиков не было) пришлось даже остаться где-то в посадке. Наутро такие: «Где мы?» Сидели-сидели, местные забегали вокруг нас. Я говорю: «Ребята, надо валить». Мы быстренько «переливашки» сделали, завелись и уже помчали, догнали своих. Там нас заправили, и помчали мы дальше.
Т-72 Б-3М
— Мне артиллеристы 74-й рассказывали. Они так в темноте заехали куда-то на Чернигов, встали под деревом, спрятали машину. Утром люк открывают, а там бабушка на них смотрит. Оказывается, в огороде стояли.
— Нет, здесь знали, что это уже посадка, потому что один раз туда проехали и обратно возвращались. Я этим танком из 74-й долго потом воевал. У нас были простые «бэшки», а у них были Б-3М с тепловизорами. Весь запас управляемых ракет, по-моему, выпустил. В жизни не стреляли из таких ракет. Они тоже старые были, обновить-то надо было.
Новые снаряды приходить начали, мы их уже потихоньку в резервкомплект оставляли. Уже по факту применяли, когда надо. Как раз из Чернигова я выехал на танке 74-й бригады. Они пришли ко мне потом, сказали: «Верните танк». В первый день расстроился. Вечером уже мне говорят: «Новые танки получаем — два Б-3М». Комбат один танк себе забрал и один мне отдал. Ну ладно, хоть это хорошо. И все, мы на них уже потом помчали, как раз через Сватово заезжали.
Освобождение ЛНР: явление Грозы Танков
— Вы передислоцировались в ЛНР?
— Трасса от Сватово до Кременной, и параллельно ей еще одна, нижняя дорога, она идет по луганской Макеевке. По Макеевке зашли уже на Червоную Диброву и от нее пошли вправо Терны. Мы как раз вышли на перекресток, получается, справа Торская, слева Кременная. И потом еще прокатились и спустились на Диброву. Местные говорят: «ВСУ два часа назад в лес шаганули». Мы Диброву взяли, на Терны не пошли. Влево пошли, там как раз на Кременную через Рубежное. А на Северодонецк, Рубежное как раз 7-я бригада шла.
— Местная, где вы сейчас.
— Да. Они как раз оттуда зачищали Северодонецк, освободили Рубежное и потом как раз взяли Кременную вместе с «Ахматом» и кем-то еще. И мы с этой стороны, получается, зашли. В Кременной в кадетском корпусе мы временно подзаселились, пару дней там побыли и оттуда уже на Терны. Из Тернов мы уже потом пошагали на другую сторону (Торское) — на сторону Ямполя. Ямполь мы, по-моему, зачистили. Взяли зоопарк. Вот как раз я в зоопарке потом был, находился с этими страусами вместе. И Ямполь зачистили. До Лимана мы как раз не дошли.
— На Лиман 74-я, по-моему, пошла.
— К Лиману как раз встали. От Ямполя железнодорожный переезд и туда в сторону Тернов… Мне 74-я рассказала, как они тепловизоры включили и просто помчали, разбирая все, что можно, подряд. Там же вокруг дороги холмы, блиндажи. И мы просто все, что шевелилось и не шевелилось, все подряд колупали, прошли, хотя там опорников было много.
Когда в зоопарке стоял, была первая попытка переправы через Донец. Она, может, обманка была или что. Рустам Сайфуллин (Герой России — прим. ред.), кстати, там переправу делал.
Рустам Сайфуллин родился в селе Вагай Тюменской области. В 2000 году окончил среднюю школу с отличием. В 2005-м окончил Тюменское высшее военно-инженерное училище (ТВВИКУ) с золотой медалью. По окончании училища служил в разных командных должностях в Северо-Кавказском военном округе, участвовал в контртеррористический операции на территории Чеченской Республики. В 2008 году принимал участие в операции по принуждению Грузии к миру. В 2019-м с отличием окончил Общевойсковую академию Вооруженных сил Российской Федерации.
С первых дней специальной военной операции командир инженерно-саперного полка Сайфуллин лично руководил развертыванием и наведением переправ через водные преграды, обеспечивая продвижение российских войск. В марте попал под беспрерывный артиллерийский огонь противника и получил осколочные ранения. Получив первую медпомощь, Сайфуллин продолжил руководить переброской войск на противоположный берег, пока задача не была выполнена в полном объеме. После первого ранения быстро восстановился и вернулся в строй. В одной из ключевых операций по форсированию реки Северский Донец Рустам Галиевич руководил наведением наплавного моста из понтонов на опасном участке. Саперы начали осуществлять переправу войск через реку, но подверглись массированному артиллерийскому огню. Сайфуллин получил контузию, осколками перебило ноги, но он не бросил своих ребят, несмотря на тяжелое ранение, продолжил руководить переправой.
Указом президента Российской Федерации от 29 июня 2022 года Сайфуллину присвоено звание Героя Российской Федерации.
Мы с ним тогда и познакомились. Я как раз с командиром 40-го полка был, он там переправу делал. В первый день разведчики попытались сами проделать путь, на второй день уже я приехал, и мы с ними сообща работали. Командир полка говорит: «Прикрывай моих бойцов, главное, а мы уже сделаем свое дело». И я методом карусели и работал.
— Тот самый метод «танковой карусели».
— До этого танки просто заходили, отстреливались и уходили. Я на это все посмотрел, думаю: лучше самому остаться. Сам залез в танк, до переправы доехал, как раз перед моим носом с РПГ шлепнули разок с того берега. И я уже просто начал разбирать ту сторону в ответ. Потом отъехал, затем другой танк подогнал, я поставил ему точки.
Мы этот участок уже прошли, это подъем на Северск Малый. Там такой бугор, гора. У своих спрашиваю: «Что там есть? Техника или что-то еще?» Говорят: «Ничего нет. На той стороне пожженный понтон стоит». Как сейчас помню, там был понтон заброшенный, сожженный и еще пара катеров. Когда переправу делали, катер скидывали, на воду хотели скинуть, его тоже подбили, сожгли прямо минометом. Ну и все, в принципе. День не получился, нас сразу перекинули уже на островок, который назывался Пионерлагерь. Если со стороны Белогоровки смотреть, то там какой-то пляж был. А с этой стороны Кременной — пансионат.
— Там рыбхоз еще какой-то был.
— Рыбхоз — это чуть повыше. Там водоканал, шахта. Очистные.
— Как раз до недавнего времени ВСУ там сидели.
— Да, шахта, очистные сооружения — там тоже нормально было у ВСУ укреплено. Там хорошее место, где хорошо они запозировались. И вот как раз там переправа. Уже я на зачистку в первый вечер туда пошел. Там плацдарм-то был вообще маленький. До этого, где первая переправа была, размах хороший был. Меня еще миномет там гонял вечно. Остановлюсь, он мне — хлоп, накинет. Через 3−4 минуты я соскакиваю в другое место — опять шлепнул. Тогда FPV-дронов не было, не было страшно — только минометы и артиллерия. И то пару минут, соскочил, имитацию сделал, что в кусты спрятался, и все.
«Птичек» не было, они где-то, может, «глазами» были, координировали. Потом на ту самую переправу пошли, там вообще ширина была двух танков, грубо говоря, изначально. Затем туда понтонная машина какая-то решила подъехать, ее сразу подбили, и ночью я наколупал тот берег. Тепловизор был, слава богу, в Б-3М. Там движение, тут движение — все, движение погасил. И вот они в ночь понтоны уже бросили через реку. То есть у них задача стояла, в ночь они все понтоны поставили, наутро уже начали движение по понтону. Помню, еще первый танк мы утопили. Говорят: «Давайте проверим понтон». А с этой стороны песочный берег, а с той стороны — так себе. И бойцы первый танк пробуют загонять. Он наезжает на въездную аппарель, понтон уходит в тот берег мягкий. И у меня танк просто под воду уходит. Затопили. Еще одно звено кинули, потом мостки кинули. И все нормально. Но танк уже под водой был. Потом первые БМП пошли. Первые два батальона туда загнали. Как раз комбатом одного был Рамис Загретдинов, а второго — Вячеслав Кравцов — разведчики, спецназ. Танкисты поехали только через день или даже через два дня. Попала пехота в жесткий замес, огневой поддержки не было.
— Они ворвались, получается, к врагу? Я так понимаю, если понтон пересекли.
— Не знаю, я там не был, у них не спрашивал. По их словам, везде дырки были. В основном артиллерия ВСУ всех перекошмарила.
Там была большая концентрация техники и солдат в одном месте. Потом рассудят аналитики, правильно или неправильно это было сделано. По мне, это и так видно, что на одном клочке очень много объектов. И артиллерия по этому клочку накидывала. Я с другой стороны реки был, они и мне накидывали постоянно. И с той стороны они вообще просто не переставали, молотили, голову не давали поднять. Пехота просто разбегалась и искала себе укрытие. Я не знаю, сколько там пакетов «Градов» было, но техника… Когда я уже перескочил на ту сторону, было ощущение такое, что колонна как ехала, так ее просто всю и остановили. Она не успела толком выскочить ни влево ни вправо. Машина за машиной, грубо говоря, была сожжена, пехота разбежалась. Огневой поддержки тут нет, там нет. Еще вражеский танк туда заехал и начал их встречать. Он просто издалека кошмарил их, разбирал. С РПГ, скажем, тоже подбежать к нему не получается. И ДРГ вражеская была, их там две ночи кошмарили, потом уже 6-й танковый полк заезжал, а у нас команды заезжать не было. И я просто, получается, с 6-м полком затесался между этими тремя батальонами.
— Одной машиной?
— Двумя машинами. Одна моя машина, одна командира взвода. Я сначала его отправил. Просто они сверху заезжали, со стороны Кременной, а я внизу был. И у них какой-то момент, промежуток был, и я думаю: дай-ка туда заскочу. Помню, по «радейке» мне Миша Петелин говорит: «Воды маловато». Я быстренько съездил, воды накидал в танки, сухпайков. Я говорю своим танкистам: «Пацаны, я сейчас поеду туда, на тот берег». — «Да ну на хер, ты что, дурной? Нам команды не было». Я говорю: «Все равно сейчас скажут. На опережение поработаем, встретим вас потом там». Залезли в ряды 6-го полка и туда проскочили. Сзади за мной, еще, оказывается, как раз Артур Орлов ехал (Герой России — прим. ред.). Артур, как сейчас помню, тоже рассказывал: «Я сижу, еду на „броне“, передо мной какой-то Б-3М появился модный. Думаю, у меня же в полку нет Б-3М. Я его на связь: „Эй, Б-3М, Б-3М!“ Молчит».
Артур Орлов — уроженец Удмуртии и ветеран СВО. В 2010 году он окончил Казанское танковое училище, служил командиром взвода в отдельном танковом соединении в Челябинской области. В 2016-м участвовал в операциях в Сирии, тогда же его назначили замкомандира 1-го танкового батальона танковой части, в 2017-м он возглавил часть.
С 24 февраля 2022 года принимал участие в СВО. В июне 2022-го Орлов возглавил штурмовую группу, в которую входили танковые, мотострелковые, артиллерийские подразделения. «Благодаря нестандартным методам ведения боя, самоотверженности, грамотным и быстрым решениям командира штурмовая группа создала условия для беспрепятственного продвижения вперед не только основных сил группировки российских войск, но и подразделений обеспечения», — писал минтруд РТ. Сейчас Орлов возглавляет «Движение первых».
— Сколько вместе оказалось будущих Героев России.
— Да, Герой на герое был. Сайфуллин — Герой России, Орлов — Герой России, Рамису Загретдинову (майор Загретдинов погиб в мае 2022 года, командуя стрелковым батальоном, — прим. ред.) не дали Героя, конечно, даже посмертно… Михаил Петелин — Герой России. Я Герой России.
И вот перескочил я на тот берег, нашел там с горем пополам своих. Они были прижаты к земле. У нашей пехоты был рубеж, на который они должны были выйти, и после них уже другие должны развивать наступление, но что-то не получилось.
6-й полк ворвался в Белогоровку тогда. 13 машин у них начало воевать. Потом уже вечером, где пехота, моя позиция выехала, я сразу знал, где «укропы» сидят. Я еще помню одного из комбатов, говорю ему: «Ты, комбат, сейчас справа поедешь, я тебя прикрою, знаю, где точки огневые. Просто с этой стороны однозначно сидят их люди. Я выстрелю, просто тоже внимание обращайте». Они поехали, и я сразу выскочил, пару раз шлепнул — вроде спрятались. Они так до Белогоровки домчали под моим прикрытием. У «шестерки» в Белогоровке бой был, и она уже откатилась. Мы три дня и три ночи потом, грубо говоря, одни работали.
Пехота как-то тоже вся куда-то пропала. И остались только танкисты, а ночной прицел опять-таки только у меня был. Как я Артура [Орлова] вообще нашел, не помню — то ли по голосу я его узнал, то ли как, он однокашник, и с ним в 2015−2016 годах тесно работали на «Танковом биатлоне». Говорю: «Артурчик, ты?» Он говорит: «Ты кто?» — «Габдрахманов». — «Ты что?» — «Я на Б-3М». — «А это ты, что ли?» — «Да, а что?» — «Да я думаю, что за ненормальный?! Я ему командую, он вообще меня не слышит». — «Ты где?» — «Там-то, там-то». — «Сейчас приду».
Все, мы с ним встретились, поговорили. «Ты как, — говорю, — здесь оказался вообще?» — «Так-то, так-то». — «Ты на танке?» — «Да на каком танке… Вон на БМП. Я же комбат, на БМП командую». — «Вообще не вариант на БМП». — «Да. Кто же знал-то? Сказали же, что все зачищено здесь».
Они в Белогоровку заскочили, там всякие партизаны появились. Получается, если туда ехать, за Белогоровку, там как раз подъем. То есть я со своей высоты видел через всю Белогоровку (она внизу) другой подъем. Тогда еще, помню, командир бригады говорил, что с «Орлана» видит две вражеские БМП. Там удаление где-то 6 тысяч метров, и все, мы сейчас отработаем. Накидали. То есть артиллерия нашей бригады поддерживала меня, потому что, грубо говоря, я был единственный, кто мог корректировать. И с 6-го полка тоже меня поддерживали. Вот 6-й полк и наша бригада нас всю ночь охраняли.
Мы с Артуром обговорили: «В линию на сторону Белогоровки встанем». Он со своими двумя танками в тыл. Говорит: «Ты там нас прикрывай». Чуть-чуть встали, спрятались. В первую ночь мы даже не состыковались, так скажем, просто по радиостанции. На первое утро начался полный кипеж. В их боевые порядки три вражеских танка залетели. И тогда небольшая паника возникла. Но общими усилиями разобрали эти три танка. Два танка на месте разобрали, потом еще один, когда откатился, уже спрятался. Точка была, на которой можно было встать, и туда его «заптурили», одним словом. Тоже сожгли. Тогда-то не было такого, чтобы «птички» были, еще что-нибудь. Можно было за куст заехать — и все, спрятался.
БМП
— Это как в компьютерной танковой игре — в кустах стоишь, тебя не видно.
— Да, вообще было шикарно. Изначально командира взвода я оставил, говорю: «Смотри, ты самый левый. Если слева от тебя будут танки, скажешь». Там как раз стоял 6-й полк.
Потом уже во взаимодействие вошли с Артуром. На второй день уже я в тылу, он спереди. Днем ВСУ сначала на танках подкатили. Потом через пару часов они еще раз подкатить решили. Секанули их, отсекли. Потом опять танк и БМП — вторая попытка была. Мы уже конкретно стояли в посадке. И мы их сожгли. Кстати, тогда уже начинали, видимо, «птицы» со сбросами летать. Мы сами удивлялись (тогда-то это странность была), что вроде танкисты стоят, вроде все в позиции, а бам! — и загорелся танк. Думали: прилет! Вылетали, все на панике, бить начинали, лупить кто куда: «А вон там, в посадке на горе!» А у меня же тепловизор, я подъезжаю: «Да нет там никого». Видимо, на то время были первые «Бабы-яги».
— Или сбросники.
— Да, а танк-то реально горит. Говорят: «Прилет был». Но никакого ни выхода, ничего. И в итоге у нас осталось несколько танков, из них два моих. То есть 7 танков нам покосили уже на третий день. И вот уже мы на одну сторону все встали. Они ночью там: «Елка-Елка, подъезжай!» Я подъеду: «Ну нет ничего!» — «Нет, там что-то было». «Тепляк» включу. А там было место, где «укропы» сидели. Я вижу, что один из них наблюдает. Я туда «шлеп» разок. Он спрятался. Я из пулемета туда. Он опять спрятался. Он так одни сутки там просидел, вторые. Я днем смотрю, голова торчит у него. В «тепляк» видно. Мы с ним уже друг друга драконили. Он — тем, что наблюдал, я — тем, что его расстреливал.
«Два дня мы стояли. Один танк. Второй был сильно сзади. Страшно? Тогда все было на адреналине. Ни есть, ни пить не хотелось. Это потом уже, когда на нашу сторону переправились, затрясло. Уже в голове прокручиваешь, что произошло»
Накаты ВСУ против одного нашего танка
— Это когда все происходило?
— Май 2022-го. Там в это время как раз мост восстанавливали, понтон. Один восстановили, начали эвакуацию — мост опять взорвали. Мы-то встали, а тут войска, эвакуация, транспортировка — вот эти все дела. Эвакуация идет — опять мост взорвали, второй раз — снова взорвали.
— Это за вами все сзади происходило?
— Да. Белогоровку взяли, но без пехоты делать нечего. Из-за этого встали на рубеж перед Белогоровкой. С той стороны усиление не могло прийти. Был у ВСУ один танкист, который не дал Белогоровку взять, если честно. Артур сам рассказывал. Опытный какой-то, у него позиции были готовые, и он катался по ним. Из одного угла выскочит — выстрелит, из другого. Маршруты знал, как ездить. И умело действовал, не давал нам ничего совершить. Еще пехота бегала «укропская». А без своей пехоты нам там делать нечего. Вот и встали на этот рубеж перед Белогоровкой. На третий день уже сидели, просто болтали. И как сейчас помню, что в какой-то момент перед нами вылезла пехота противника. Прямо в упор — с автомата можно было расстреливать. А там, получается, дорога, а вдоль нее бугры и посадки. Они из этих посадок, видимо, подошли к нам. И началось. Они как забегали! Началась бойня. Просто никто не ожидал, что они вот так впритык к нам подойдут. Мы расстреляли их всех. И тут поступила команда на откат. Пытались крайние танки эвакуировать. Осталось два моих танка и союзных три, наверное. Артура Орлова, помню, тогда ранило. Его эвакуировали. Один из танков, когда на эвакуацию пошел, взорвали. Все это до вечера тянулось и уже в ночь перешло. А пока эвакуация шла, мы разбирали пехоту. Очень много было ее.
Думали, что эвакуируемся. Но нам командир сказал: «Сидите на берегу». Переправа не была готова. И я ему грамотно, четко доложил, что не могу оставаться здесь, лучше выйду на ранние позиции.
— И сколько у вас танков осталось?
— Да я и не помню, мои два танка были, боеприпасы тоже у меня полные были, у меня полный конвейер был, я из «навесного» в него все переложил. Но факт в том, что у остальных танков снарядов было мало. Я говорю: «Я поехал туда, на наши позиции, там буду стоять, пока не сделают мост. А иначе нас здесь всех перебьют на берегу».
Мы скопились опять там, откуда все начиналось. Я говорю: «Сейчас начнет артиллерия окучивать, потом ДРГ придут, а мы в лесу здесь вообще ничего не сделаем — ни пушку повернуть, ничего». Своих механика с наводчиком тоже спрашиваю: «Что думаете? Поехали туда!» — «Товарищ капитан, нас там всех убьют!». Я говорю: «Не ссыте! Поехали!» И вот мы туда помчали на выполнение задачи. Вечер был как раз, я говорю: «Я поеду сверху, если вдруг кто-то успел забежать, сразу начинаем мочить, и все».
В посадку залетели — вроде никого, машину заглушили. А я командира взвода взял, свой танк и попросил один танк 6-го полка. Они: «Нет-нет!» А потом слышу по «радийке»: «Елка, Елка, я Кедр». Я говорю: «Что случилось?» — «Мы подумали, не можем тебя бросить, мы сзади будем стоять, как раз со стороны Шипиловки. У нас боеприпасов немного, но, если что, отобьемся». Я говорю: «Ну все, от души». Мы вечер сидели, тогда, помню, БМП нашли. А ее то ли «укропы» бросили, то ли наша была.
Среди механиков-танкистов был тот, который раньше на механике, на БМП ездил. Я говорю: «Ты эту БМП заведешь и метров на 100−150 от нас, от нашей позиции, ближе к Белогоровке, закинешь куда-нибудь в яму и оставишь заведенной». Это нужно было, чтобы ей прикрыться. Как сейчас помню, он мне по «радийке» говорит, я слышу его. А мой наводчик как бы «блюдет». Он то ли не увидел, как эта БМП заехала изначально. То есть она проехала одновременно с нами, и он это время проморгал. А я говорю механику: «Поставишь машину, заведенной оставишь и побежишь». И в какой-то момент мой наводчик говорит: «Бежит-бежит! „Укроп“ бежит!» — «Какой „укроп“?» — «Да вот по дороге». — «Да это наш!» — «Как наш?» — «Ты не видишь? У нас БМП, если что, спереди стоит!» — «О, ничего себе!»
— Проявил «бдительность».
— Вообще тогда удивил. Мы еще пару АГС (автоматический станковый гранатомет — прим. ред.) притащили. Мы этот АГС взяли, я говорю бойцу: «Все, бери АГС, будешь носить его, а где сидят „укропы“ — будешь стрелять. Пусть думают, что у нас здесь пехота есть, БМП, сейчас оборона встала и так далее». И это помогло, он из АГС пострелял, смотрю, в окопе «укроп» сидит. Он туда пострелял, в другой окоп пострелял. И мы до вечера сидели, я туда катнусь, сюда катнусь, уже темень настала. А сидел я в танке по-походному. Тогда можно было даже не по-походному, а просто из люка высунуться, так как внутри ничего не слышно. В одной руке пистолет, рядом автомат заряженный. Другой командир танкового взвода чуть дальше, метрах в 100 от меня был.
— Ну хотя бы как-то отстреляться.
— Я думаю, если что, с пистолета отстреляюсь, вообще по барабану. А там посадка снизу, получается, шла. От этой шахты как раз водоочистное сооружение. Оттуда посадка плотная шла, «укропы» оттуда могли к нам в упор подойти. И вот уже сидели-сидели, палили-палили, соляра тоже заканчивается. И в какой-то момент наводчик говорит: «Ползут». А ночь опять. У нас тепловизор — через дорогу смотришь, все видно. Здесь через дорогу бегут, там в поле двое ползут. Двое тут ползут, двое уже переползли.
Командиру бригады докладываю. Он еще ругал меня: «В каком квадрате?» — «От меня 200 метров». — «Да ты замучал со своими 200 метрами! В каком квадрате?» — «Да у меня нет карты, как я вам скажу?» — «Елка, я тебе на спине нарисую карту!»
— И как бы вы эту карту читали?
— Ну так уж, командир ругался, так скажем, шутки на фронте. «Сейчас, — говорит, — тебе салют устроят». Подкрепление техники у врага тоже шло, наши артиллерией их накрыли, «укропы» обратно уехали. Попытались они несколько накатов сделать. Почему со стороны Лисичанска в спину к нам никто не заехал, конечно, странно. А вот со стороны именно Северска на нас шли постоянно. И вот уже ночью, когда я один остался, поперла эта пехота. Наводчик туда выстрелил, всех расстрелял. И так сидели потом дальше.
В какой-то момент, уже время позднее было, я понимаю, что сейчас либо еще раз пойдут, либо настанет тишина. И мы решили дорогу пересечь, а где мы стояли, была такая ямка, в которую можно залезть и все наблюдать, но не увидишь, что слева, потому что посадка. Надо было переехать дорогу. Переезжаем дорогу, чуть-чуть так засматриваемся: «Сидит этот, башка торчащая, наблюдает?» «Да, сидит», — говорит наводчик. Ну и все, стоим, назад вроде откатываемся, а я сверху как раз был. «Орлан» над нами летал.
— Наш?
— Да, наблюдал как раз за мной. И в этот момент как будто пакет «реактивок» рядом лег, но небольшой. Тогда, говорят, вокруг меня все загорелось. Это с «Орлана» все видели. То есть был сброс револьверный, но потом уже предполагали, что это «Баба-яга» с несколькими минами. Вроде ничего не попало, я успел только от волны внутрь танка упасть. Руки и ноги на месте, голова тоже, ранений нет. «Ах ты урод, — думаю, — мочи этого сопляка-наблюдателя!»
Тогда еще, помню, проговорил своему наводчику Пете: «Если по нам что-нибудь такое будет — прилет или еще что-нибудь, но у нас нормально все будет, БМП сразу используй, чтобы она горела, пусть думают, что они подорвали нас, а мы сами свалим». И все, он по нам отработал, механик сразу задний ход. «Петя, — говорю, — мочи БМП, и потихоньку откатываемся». И вот я сидел, механик потихоньку (там как раз пригорок такой) вниз с позиции съезжает. БМП разгоралась, и мы потихоньку-потихоньку откатывались назад. Тихо откатились и к берегу, а на берегу, смотрю, уже меня встречают: «Мы думали, „укропы“ едут уже!» — «А как это „укропы“ едут, ты же слышишь, что танк?!» — «Да мы думали, что танк уже уничтожили, думали, к нам катят „укропы“. Уже здесь приготовились с РПГ, с пулеметами». Они спрашивают: «Что горит?» Я говорю: «БМП наша горит! Пусть думают, что они подбили нас». И вот мы уже на берегу.
А у меня и топлива нет. Не вариант нам больше биться. В итоге прямо на берегу расположились. Я залез под танк. «Ну и все, занимаем круговую оборону, если что вдруг, — говорю, — отстреливаемся. Если успеваем в танк забежать — успеваем, нет так нет». Наутро нам по «радийке» сообщают: «Мост готов, давайте на эвакуацию». Эвакуировались. Потом командир бригады говорит: «Понятное дело, тебя встречали. Один из бригады остался. Сказано, тебя на Героя подать».
— А машин сколько всего уничтожили вражеских за те дни?
— Три, получается. Приписывали, конечно, еще две, но эти две были уничтожены общими усилиями.
— Пять? Вроде даже больше.
— Нет. Это в общем, если взять за весь бой с артиллерией, то выходит две БМП, три танка сразу, потом еще два танка. Уже 7 получается, но это не чисто наше, так скажем. Потом пехоту отстреляли. Отразили несколько накатов в одиночку.
— И все это сделали, стоя на одном вашем танке?
— Два дня мы стояли. Один танк. Второй был сильно сзади. Страшно? Тогда все было на адреналине. Ни есть, ни пить не хотелось. Это потом уже, когда на нашу сторону переправились, затрясло. Уже в голове прокручиваешь, что произошло.
— Один танк выкатился и держал там берег, пока мост строят.
— Много раз могли убить…
Потом дали немного времени отдохнуть, и все, на ремонт пошли. Там тоже были истории. Я по радиостанции слушаю, что-то в наступлении не получается. Командир бригады опять: «Елка, ну-ка ко мне давай! Ты слышал все?» — «Слышал». — «Разберешься?» — «Разберемся». Там вроде через километр посадка, в которой «укропы» сидят, а я тут пешком бегаю.
«Освобождение Лисичанска и НПЗ было делом времени»
Освобождение Лисичанска
— Интересно, что в начале СВО первыми Героями России стали танкисты. Но, к сожалению, были и те, кто погиб, — это и Дамир Исламов, и Дамир Гилемханов. Почему именно танкисты первыми стали героями?
— Потому что не боялись, что их там сожгут, в броне чувствовали себя уверенно. Ты знал, что тебя могут «заптурить», и то это надо постараться. Для нас самым страшным тогда был Javelin. Я помню, первые наши танки сожгли под Черниговом, один вообще выгорел махом, и я тогда, помню, начал придумывать средства. Мы же вообще сначала с навесными мангалами заехали, эти мангалы предназначались вовсе не для дронов, а именно для Javelin.
— Чтобы снаряд зажигался перед броней.
— Да, чтобы удар был, а потом уже на броне, так скажем, была рассекающая струя. И потом, вроде, говорят, Javelin на тепло реагирует. Я начал придумывать какой-то метод отвлечения. Я сзади резину вешал — если в наступление, поджигаем ее, а если уходить, то зажигаем и бросаем ее, чтобы она горела. Если Javelin идет на тепло, то мы делали так, чтобы на тепло он и ударил. Там же есть захват цели.
В итоге вживую я Javelin первый раз увидел только на видео, в Авдеевке, когда я уже начальником штаба полка был. Там видно было — такая струя, что не сбоку ПТУР пролетела, а именно сверху ракета летела. Танкист был отпетый парень, в него прилетело несколько снарядов, но он выехал.
Тогда же мы заходили на Лисичанский нефтеперерабатывающий завод. Мы пошли через Лоскутовку на малый НПЗ, который стоял на высокой горе, я оттуда накошмарил «укропов». А там смотришь вниз и вверх — наши как раз наступали, у меня управляемые снаряды с осколками были, дальность где-то была 2,5−3 километра, в этом радиусе. И там, где ЛНР пересекается с ДНР, был такой вражеский опорник мощный, там два танка стояли, один из танков сжег моего командира взвода Алексея Стаценко. И потом наши два танка этих подбили, но один успел сначала шлепнуть по нам. И потом танк, который командира взвода сжег, первым вышел, за ним выскочил уже наш, этот танк пробил прямо, мы это видели. Я это глазами своими видел. «Птичек» опять же тогда не было, ничего не было. Этот опорник мы разбирали с этой высоты, было неудобно.
Мы там стояли, когда НПЗ малый взяли, уже большой НПЗ — вопрос времени был, они просто оттуда убегали, его держали для того, чтобы из Лисичанска еще могли убежать вражеские войска. Мы же, когда взяли НПЗ, Лиман освободили, потом дошли до Старого Каравана…
— Лисичанск остался сзади вообще в нашем окружении.
— В Лисичанск никто не зашел, к нему снизу шли, как раз со стороны Ташковки. Но в Ташковке бои прошли. Мы освободили Лиман, Старый Караван — и нас перекинули махом на Ташковку. А когда заскочили на Лисичанский НПЗ, то там нашли трофейный брошенный танк.
«Что поменялось на СВО? Только FPV, «мавики», «птицы». Остальное все то же самое. Подходы те же самые, в принципе, остались, просто средства поменялись»
— Советский?
— Переделанный под польский, их радиостанция была. Я помню, что у них был брошен еще старый бункер, в котором сохранилось все — и оружие, и еда, и генераторы. Чего там только не было. ВСУ не успели ничего сделать, просто убежали. Освобождение Лисичанска и НПЗ было делом времени.
После НПЗ нашу бригаду оттянули. Когда мы взяли последний рубеж перед Верхнекаменском, нас уже сменили. А когда освободили Золотаревку и Белогоровку, тогда мы достали всех своих ребят с майских боев. Как сейчас помню, жара стояла лютая, два месяца прошло…
— Июль?
— Да. Два месяца прошло, и как раз эти точки освободили. Танки вывезли, которые там оставались. Золотаревка и Белогоровка были освобождены. Григоровка, по-моему, нет, но хребет Белая гора был уже освобожден.
— Потом ВСУ все-таки забрали обратно высоты.
— Проморгали чуть-чуть момент. Понятное дело, войск никаких не было, все ушли. Мы ушли на Запорожье, они там как раз поперли, грубо говоря.
— 2023 год — контрнаступление ВСУ началось. Вы же его на Запорожье встретили?
— У нас бригада частично там была, а я уже в это время был слушателем академии. И вернулся на фронт 16 января 2024 года.
— Потом попали снова на северское направление?
— Сразу же. Досрочно выпустили из академии и назначили начальником штаба управления бригады.
Что поменялось на СВО? Только FPV, «мавики», «птицы». Остальное все то же самое. Подходы те же самые, в принципе, остались, просто средства поменялись. Когда я уезжал, еще танкисты переходили на ЗОП (стрельба с закрытых огневых позиций — прим. ред.). Если честно, я вообще с ЗОП не умею стрелять, для меня это было чем-то странным…
«В мое время никто не стрелял с ЗОП. Только вот это начиналось, я уже стал командиром батальона, у меня все равно ЗОП не стояло»
— Это с расстояния 5–8 километров, наверное?
— Нет, 8–13 километров. Мне оно не нужно, в мое время никто не стрелял с ЗОП. Только вот это начиналось, я уже стал командиром батальона, у меня все равно ЗОП не стояло.
— А в Запорожье до академии чем занимались?
— Меня же потом назначили комбатом, в бригаде не дали долго сидеть. А почему я уехал оттуда? Как раз на Запорожье нас перекинули. Я уехал в Россию дела и должность сдавать, меня перекинули в 3-й полк. Я в этот полк пришел, а батальон у меня оказался вообще в Херсоне, на той стороне берега. У меня батальон был тоже раскиданный, одна рота там, другая там. Я даже не знаю, как их найти, кого искать. А тут как раз слух пошел, что будет…
— Контрнаступление?
— Не контрнаступление, а то, что с того берега Днепра будем уходить. Уже потом я назначил своих командиров рот, и они встречали тех, кто выходит. С трех переправ заходили, централизованно их собирал в кучу. Приехали, понятное дело, все были необученные. Это вообще были добровольцы, дисциплины никакой, всех их быстро нагнали. Говорю: «Ладно, ребята, три дня к вам не лезу, хоть захлебнитесь, как говорится. Но никто за пределы расположения не выйдет». Кто-то понял, кто-то не понял.
Среди них были и адекватные, понятное дело. Кто-то сразу подтянулся, начал понимать требования, кому-то пришлось доказывать — никуда не деться. Факт в том, что главное — делом заняться. Когда солдаты ничего не делают, у них дурь в голове. Каждому нашел чем заняться, где каждому копать. «Делать, — говорит, — нечего». Я говорю: «Сейчас будем блиндаж копать».
Буквально две недели, и нас оттуда откатили. И мы оттуда приехали в распоряжение 41-й армии. Я встретил своих ребят. Они меня взяли, отправили, поскольку я был комбатом, к командующему: «Товарищ командующий, там какой-то Габдрахманов прибыл». «О, ты же был, — говорит, — у нас». — «Так точно, товарищ командующий, комбатом был. Но вы меня отдали». — «Ну ладно, не болтай, короче. Так, задача такая: вот линия прорыва возможна. Сколько у тебя танков?» — «Три». — «А где весь батальон-то?» — «Туда пять, туда четыре отправили, а у меня три танка осталось». — «Ну вот ты на своих трех танках, ты старший, если прорыв…» Я думаю, вот какую задачу комбатом получил… Я ротным такую задачу получал, сейчас же комбат.
А там надо было заехать под покровом ночи, чтобы тебя никто не спалил. А еще костры разводить нельзя. А рядом «барсы» (Б.А.Р.С. — боевой армейский резерв страны, отряды добровольцев — прим. ред.) подселились. Я там ущелье нашел, а там снова «барсы». Они начинают копать, шуметь, печки разжигать — бам-бам-бам! По ним постоянно работают, сидим в яме, думаем: хоть бы нас не спалили. Мы там неделю прожили, только потом свой батальон встретил, нашел с горем пополам. Туда посадил командира взвода. «И все, — говорю, — пошел я. У меня есть батальон еще, помимо этого». Я всех расселил, разжил, потом 10-й полк в Кременную приехал, и потихоньку-потихоньку как-то мы собрались. Там командир полка (царствие ему небесное) Кравков приехал ко мне в хозяйство, посмотрел такой: «Ну все, хватит тебе на комбате сидеть». И меня начальником штаба полка сделал. Говорю: «Зачем? Я только все обустроил, вы меня оттуда…».
Чуть меньше года, даже 9 месяцев, я пробыл начальником штаба полка, и меня забрали в академию. После академии досрочно отправили в 7-ю бригаду. Опять те же самые края.
«7-я бригада выполнила, что способствовало дополнительно освобождению Северска»
Освобождение Северска
— В ЛНР получше, чем в ДНР? Тут нет грязи с черноземом, одни пески. Да и раньше какое-то другое отношение было.
— Да как сказать? Оно и в Донецке вроде ничего было. Сидишь в ЛНР и думаешь, что в Донецке плохо. В Донецк приезжаешь — о Луганске думаешь. Тут другие люди. Здесь ездишь по одному разрешению, в Донецк заезжаешь — они начинают тебе мозг компостировать: «Ребят, вы там в Луганске так можете ездить». Потом все вроде обжились, в Донецке уже привыкли.
— Как сейчас обстоят дела? Северск освободили, в том числе вашими силами. Вы же здесь начинали три с лишним года назад.
— Тогда до Северска еще было далеко. Но все равно, будучи еще на НПЗ, я тогда командиром роты не был, был замом по вооружению, на «КАМАЗе» рассекал. Можно было вниз от НПЗ по центральной улице ехать, видеть Северск. Но все равно были такие промежутки, где опорники были мощные. Наши танкисты работали с ЗОП активно и попали в неплохой опорник на ротацию — на польскую, на иностранную. И была статейка в газете: националисты зарубежных стран очень ругались в плане того, что испортили ротацию и очень много было жертв среди иностранного легиона.
И наши танкисты разбирали эти опорники, дзоты. Северск, конечно, в плане задачи был еще далеко. И вот только сейчас я думаю: большой путь все-таки совершила 3-я армия, 7-я бригада, 6-я бригада, 123-я бригада. И общими усилиями под командованием (теперь уже не секрет) Кузьменкова Игоря Анатольевича выполнили задачу. В приоритете, конечно, с 7-й бригады все началось, она из глубокой ямы пошла одна. На момент, когда мы в Григоровке находились, мы уже как аппендикс были. То есть с правой стороны полк 1234 еще не догнал. С юга, получается, тоже 6-я бригада еще не догнала, только через нас иногда пыталась зайти на некоторые посадки. К моменту освобождения Серебрянки уже более-менее выровнялись. Тоже такой полуохват случился. И как раз полк 1234 зашел сверху…
— Это ведь наш, казанский, полк.
— Да, наши, казанские, они уже очень сильно потом продвинулись. И уже к Дроновке мы через 1234-й заходили, потому что там была листва, а у нас — большие открытые площадки. То есть противник поднимал «птичку» и видел нас через переходы или еще где-нибудь. А там низменность, посадки, и через них до Дроновки задачу полноценно выполнили. 7-я бригада выполнила, что способствовало дополнительно освобождению Северска. Плюс потом зашли в Платоновку, из Платоновки уже и наши операторы FPV, и остальные южную часть отрезали — и логистику, и все остальное. То есть противник не мог просто так и привезти, и увезти, и потихоньку-потихоньку сдал Северск. Ну и сама 6-я, снизу 123-я таким же макаром шли. Она тоже перекрывала все подходы. Там, можно сказать, оставались одна-две дороги основные. С выходом на Платоновку эта одна дорога основная перерезалась, и там уже по Резняковке, по низменностям… Там дорога не очень. Все равно надо было на высоты выезжать. Их основные дороги перекрыли, потому что бригады сами успешно выполнили задачу.
«Сейчас уже в прямом смысле слово «война» пошло просто в воздухе»
— Дальше будем давить?
— Дальше, да. Сейчас впереди высоты. На Лимане? На Лимане они и тогда были, в принципе, и сейчас они есть. Город все равно в окружении, вернее в полуокружение мы взяли. Он тоже из больших строений состоит. Сам железнодорожный переезд тоже серьезный рубеж.
— С трубами внизу?
— Да. Трудно его будет пройти. И озеро — серьезный плацдарм такой. Но наши головы, я думаю, что-нибудь придумают.
Все-таки момент такой — можно что угодно придумать. Сейчас основная беда — это пункты управления беспилотно-летательными аппаратами, они всю погоду решают. Если их выбить, то пехота на земле уже сильно не воздействует в ответ от слова «совсем».
— Носители Starlink есть, которые вообще позволяют чуть ли не из Киева управлять любым дроном.
— Много чего есть, ужас просто. Здесь именно век радиоэлектронной борьбы, технологий и всего остального.
— А танки что, в прошлое уйдут, что ли, теперь?
— Пока не знаю, пока с ЗОП работаем. Но настанет момент, когда все отключат и ничего не будет работать. Все равно придумают что-нибудь. Все сгорит, все передатчики, усилители сгорят. Конечно, можно будет прийти и все новое включить, оборудовать и все остальное. Но все же придумают какую-то пушку. И что потом делать? Опять вернется танк. Танк и пехота, БМП — все это будет актуально.
«У нас есть здесь поле для маневра, так что можно еще разобрать»
— По поводу вражеских танков все шумели, ВСУ Leopard все требовали, Abrams. Как они себя показали? Вообще удалось врагу что-то с ними сделать?
— Не успели, не вовремя. У нас уже FPV были. И у них Leopard дали тогда, когда уже прекрасно понимали, что мы их разберем. Такого не было боестолкновения, чтобы танк вышел на танк. Я помню один видеоролик, где два танка залетели в деревню, где сожгли, по-моему, Leopard. А так мы все прекрасно понимаем, что в лоб, например, Abrams наш Т-72 не разберет. Да, обманными действиями, если опытный механик проскочит, заедет, наводчик будет знать точно, куда бить. Только так. А в лоб, на дальности… Они, например, могут на 5 километров лупануть. Мы и тогда говорили с преподавателями, обсуждали с ребятами, товарищами, что нас на 5 километров Abrams разберет. Я говорю: «Ладно, ребята, давайте начнем с того, где у нас поле битвы, которое позволяет на 5 километров увидеть? У нас любая лесопосадка, любой бугорок, любая горка — пожалуйста, объезжаем, ездим оттуда-отсюда. Нас никто не видит, никто не скрывает… Мы не в пустыне воюем, чтобы они вышли на самую высокую точку и начали нас разбирать». У нас есть здесь поле для маневра, так что можно еще разобрать. А потом вообще FPV появились и вопрос закрылся полностью.
— В принципе, и выезжать-то не надо пока.
— Да, выезжать не надо, «фипивишки» все разбирают и так — что они у нас разбирают, что мы у них разбираем.
— Ну да, и никуда не деться от них.
— А сейчас уже в прямом смысле слово «война» пошло просто в воздухе. У нас на днях «мотолыга» ехала с десантом, тоже разные вроде бы есть FPV, а к ним находим разные средства обварки. «Паутину» сделали, FPV вроде ударяется, а сжечь не может. Придумали «Баб-яг» со сбросами. «Баба-яга» летает, все как положено, сжигает, у них очень много «бабок-ежек». Но мы в свою очередь придумали, что FPV поражает в воздухе этих «бабок-ежек». Но тоже большой поток нужен поступления FPV, потому что сбиваешь одну «Бабу-ягу», а вместо нее прилетает сразу две. Также очень налаженная работа должна быть, и применение должно быть, и оператор должен знать, как работать.
«Когда узнали, что я звание Героя получил, конечно же, многие друзья, товарищи, одноклассники звонили, узнавали, как дела, переживали. Чаще начали спрашивать, чем помочь»
О теме СВО в российском обществе
— На гражданке чувствуете себя Героем России, видите особое отношение людей?
— Такого нет. У меня был товарищ в академии, мы с ним учились; на всякие мероприятия, когда мы в Москве в форуме участвовали, я его тоже старался с собой подтянуть. Да, он имеет ранение, ампутированную руку, но у него нет звезды. Но все равно по его мировоззрению, настроению, духу, наградам, которых он тоже немало имеет, я его также включаю в ряды героев. И люди, которые знают меня, его тоже так же приветствуют ровным счетом. Он интеллектуально развитый парень, сейчас в науку пошел. Ввиду ампутации не может исполнять полноценно должность командира батальона в командных должностях. Но все равно не потерялся, нашел себя, дальше продолжает нести эту ношу в любом положении, состоянии.
— С начала СВО у общества как-то поменялось отношение к военным?
— Честно, не знаю. Не хотелось бы на этом акцентировать большого внимания, чтобы, как говорится, не расстраивать себя.
До СВО у меня даже одноклассники были такие: «Что это за СВО, зачем она началась?» Так скажем, споры возникали. Эти люди остались при своем мнении. Но все равно основной коллектив за СВО, поддерживал. Когда узнали, что я звание Героя получил, конечно же, многие друзья, товарищи, одноклассники звонили, узнавали, как дела, переживали. Чаще начали спрашивать, чем помочь. То есть уже общение намного ближе стало и как-то активнее. После начала СВО люди как-то больше стали поддерживать, какие-то вопросы обсуждать.
И в начале войны, вспомните, мало кто вообще занимался волонтерской деятельностью. А потом, когда уже это пошло-пошло-пошло, резонанс начался: вроде бы зачем это надо? То есть близких у людей там не было. До момента частичной мобилизации многие вообще были отдалены от этого.
Но мои братья первый раз приехали ко мне, когда еще мобилизации не было, машину подарили, стройматериалы. Друзья-товарищи откликнулись для постройки помещения, обустройства жита-быта. Особый актив был только от ребят, которые жили в приграничной полосе. То есть мы приезжали на эшелонах, к нам подходили в тех же Брянске, Клинцах, Новозыбкове, Кантемировке… Мы были удивлены, что люди — бабушка, дедушка, женщины — привозили просто ведро борща с хлебом, с мясом, кто что.
«До момента частичной мобилизации многие вообще были отдалены от этого»
Мы ждали рампу, платформу, чтобы переезжать с одной станции на другую, и мест для ночлега нет, а народу много. Местные жители приезжали на станцию и говорили: «Давай, командир, своих 10 человек, я их сейчас забираю, кормлю, одеваю, баньку топлю, все будет хорошо. Мы постираем, высушимся». А мы что? Погода-то как раз — холодные ночи, дожди, все остальное. Бойцы уже все замучены. И у меня всю роту (а она была 41 человек) разобрали просто. Парней раскидал, сам гостиницу снял, мы с офицерами расположились, и для меня это было удивительно. И с утра, как положено, в условное время привезли ребят. Они говорят: «Мы вообще в шоке».
«Я думаю, что в первую очередь в руководители могут пойти те, кто пришел на СВО именно с должностей, — это кадровые офицеры»
О новой элите
— Сегодняшний солдат, офицер, на ваш взгляд, он вообще кто? То есть это продолжатели того духа победителей в Великой Отечественной войне? Или уже слишком много времени прошло?
— Я, например, уже сейчас это сравниваю с Великой Отечественной войной в плане того, что, допустим, прошло четыре года войны. Кем мы себя представляем? Как общество примет? Все равно настанет момент, когда ты вернешься. Многие же вернутся инвалидами, многие вернутся, а рабочие места будут уже заняты кем-то, младшим поколением… В приоритете будут те ребята, которые получили травму, увечья и все остальное. Как общество отреагирует, как оно всех может разместить, создать эти рабочие места? И это сейчас уже начинает отдаваться головной болью, и непонятно, как же оно все-таки произойдет.
— А должности? У нас же, как говорил президент, Верховный главнокомандующий, формироваться будет новая элита, то есть привлекаться будут участники СВО, появилось «Время героев»… Смогут ли они так же четко наладить на гражданке все, как здесь, допустим?
— Нет, так, конечно, не получится. Это придется больше военным подстраиваться под это все. Потому что здесь одна манера общения, там нужна совсем другая.
Смотря еще куда ты попадешь в этой новой структуре. Любой военный в первую очередь дисциплину имеет, у него есть понятие единоначалия, есть понятие элементарных вопросов — и субординация, и пунктуальность… И эти все качества для нас, военных, превыше всего. Мы четко знаем всегда, когда, сколько и почему. Эти вопросы у нас на более развитом уровне. Я это замечал даже, когда пересекался по вопросам покупки жилья или на встречах с администрацией. А многим гражданским деятелям это самим приходится воспитывать. Но и военные в других вопросах готовы подтянуться.
Я думаю, что в первую очередь в руководители могут пойти те, кто пришел на СВО именно с должностей, — это кадровые офицеры. После окончания контракта половина из них вернется к своей жизни. Не просто так сказали, что у многих руководителей, кто сидит в администрации, дальнейший рост будет только через СВО.
Мы все прекрасно понимаем, что сейчас ребята вернутся и в момент, когда их начнут ругать или дисциплинарное наказание к ним применять, у них первые слова будут: «А ты там был?» И любой начальник, который там был, может смело сказать: «Я там был, делал то-то».
— А общество не будет бояться вернувшихся эсвэошников в этом плане?
— Для того и пойдут эти ребята во «Время героев» и на руководящие должности, чтобы проявлять себя с лучшей стороны.
— Многие же могут сказать: «Да он псих, он там людей убивал, он ненормальный»…
— Работа многих наших координационных центров, фондов защитника Отечества — мне эта организация очень понравилась, что люди пришли на добровольных началах, и каждый уже сейчас разминается в плане работы с такими людьми.
— Но и зарплаты участники СВО на гражданке захотят достойные.
— Где зарплата достойная, туда люди и пойдут. Чего греха таить, объявление, которое ошеломило интернет: военный на СВО получает среднюю заплату 230 тысяч. С другой стороны, объявление — таксист может получать 250 тысяч.
Но все равно это бред — то, что некоторые высказывают: «Пусть они себе сами амуницию покупают на зарплату, они сами себя могут обеспечить». Есть какие-то моменты, что мы можем обеспечить, да. Но говорить, что каждый на войне должен сам себе все покупать и обеспечивать амуницией, — это тоже неправильно. Многие здесь, кто воюет, в основном отправляют деньги в семью, чтобы какой-то запас был. Человек прекрасно понимает: сегодня он жив, завтра его не будет, кто семью возьмет под опеку? Никто. И то, что выплатили 10 миллионов одноразово за потерю кормильца, ну что это такое? Сейчас квартира, извините, однокомнатная стоит около 10 миллионов. Все, жизнь прошла, квартира заработана — так тоже очень сурово говорить.
«С самого начала были добровольцы, которые пришли за Родину»
О мотивации в окопах и на гражданке
— Вы же много солдат видели, которые в течение последних четырех лет приходили. Мотивация как-то у них менялась?
— Честно, с солдатами в окопах уже давно не общался. Прямых вопросов, что их подвигло, стараюсь не задавать. Это работа больше замполитов. Моя работа была, когда еще до мобилизации занимал должность, где у меня были солдаты, которых я подхватил на подготовку и их готовил. Конечно же, были вопросы, и они у меня до сих пор есть. Конечно, заученные слова есть, но не знаю, как это сказать. А вдруг бы не было СВО, может, по-другому было бы? Никто не может знать. Все мы имеем догадки, но упреждающий удар все равно превыше всего.
Нам же как преподносили до этого? Американцы — наши друзья. Потом пошло, они заключили контракты, завод продали той же американской компании, все у нас работает на американское.
Мы продолжаем есть Snickers, Mars, пить кока-колу и все остальное. То, что появился сок «Добрый» с названием «Кока-кола», не поменяло вообще ничего. И нельзя задавать вопросы солдату, готов он или не готов. Начать надо с общества. А солдат — ему что сказали, то он пойдет и сделает. Тем более тот, который сам лично сюда пришел.
Цели его прихода разные. Конечно, кто-то из-за денег. Все равно любовь к Родине деньгами не поднять. Есть хитрые ребята, которые пришли, деньги получили, придумали какие-то себе болезни и убежали. Но с самого начала были добровольцы, которые пришли за Родину.
Я всем ребятам объяснял: здесь так-то и так-то. У меня в результате в роте отказников вообще ни одного не было. Когда заканчивался контракт, ребята спрашивали: «Можно мы домой уедем?» Я говорил: «Все, ребята, достойно отслужили». А когда мобилизация началась, некоторые сразу: «Можно мы к вам?» Я говорю: «Ребята, ваши военкоматы…» У многих получилось вернуться к нам же обратно.
— А добровольцев все же что тянуло и тянет?
— 10–20 процентов, наверное, пришли, понимая, что в политике происходит. 30–40 процентов — из-за каких-то семейных трудностей на гражданке. Там заработок меньше, мы понимаем, а надо прийти к условиям, чтобы уверенно семья себя чувствовала и все остальное. Но есть и те, кто пришел, не до конца понимая зачем. Кому-то хочется себя попробовать, что-то доказать.
Но этой категории бывает тяжело, как приезжают сюда, понимают, что они попали вовсе не в сказку. Потому что в телевизоре смотришь — одно, а когда сюда приезжаешь… Особенно афганцы, которые: «Ой, я на войне был, я сейчас тут так натворю!» И когда сюда приезжают, первые, помню, слова были: «Блин, это ни черта не Афган. Здесь вообще все по-другому!»
Афган, Чечня, Сирия. Такие были уверенные, что здесь они так же повоюют, постреляют и спокойно домой приедут. Главное, себя в бронежилете, каске беречь за укрытием.
В общем, нельзя сказать, что по какому-то принципу приходят воевать. У кого-то пробуждается, понятное дело, что-то внутри. У кого-то друг пошел, у кого-то сын, у кого-то сын брата. Все-таки общество перестраивается, оно как сеть такая.
— Меняется все-таки мировоззрение у людей?
— Я просто военным пошел на СВО, но, извините, в мое детство, кроме 9 Мая, ничего патриотического не было. Но я целенаправленно пошел военным, мне это привили. А из моих одноклассников никого на СВО нет. Наше поколение уже потеряно, чтобы «за патриотизм». Я реалист, всегда говорил правду, многим это не нравится просто.
Комментарии 35
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.