«Знать то, что не знает никто в мире, настолько завораживает, что невозможно отказаться от этого чувства», — говорит о своей одержимости наукой академик Игорь Тарчевский. В 33 года он защитил докторскую диссертацию, в 44 стал директором института и превратил его в ведущий научный центр, в 95 лет продолжает работать, готовит монографию и ждет защиты докторской диссертации своей ученицы. О том, почему наука похожа на наркотик, как растения сражаются с захватчиками и почему 6% татарской крови не отпускали его из Казани всю жизнь, он рассказал в интервью «БИЗНЕС Onlinе».
Биография Игоря Тарчевского достойна отдельной книги
«Доживем до понедельника!»
Здание Казанского научного центра на улице Лобачевского. Кабинет № 1 — символичный номер для человека, много лет возглавлявшего Казанскую школу физиологов и биохимиков растений и единственного на сегодня академика АН СССР в Татарстане — Игоря Анатольевича Тарчевского.
Биография ученого достойна отдельной книги. Родился в 1931 году, в школу пошел как «сын врага народа» — отца арестовали за то, что он работал с американским специалистом по тракторам. Его первым повышением по службе было назначение из подпасков в пастухи. В 13 лет он нес персональную ответственность за полтора десятка красногорбатовских телят. Дело было в Чебоксарах в войну, и за потерю скота спрашивали строго. Однажды во время обеденного перегона жердь изгороди упала, телята разбежались, и до самых сумерек мальчишка искал последнего сбежавшего теленка — нашел на вершине холма. Возможно, именно с той поры у будущего академика и появилось то самое чувство ответственности, которое впоследствии привело его к вершинам мировой науки.
Книга Тимирязева «Солнце, жизнь и хлорофилл», подаренная отцом, изменила все. Мальчик, мечтавший стать химиком, поступил на биофак Казанского университета. В середине 1950-х на первом этаже главного здания Казанского университета появилась комната с грозной табличкой «Вход воспрещен!». За дверью — лаборатория радиоактивных изотопов, одна из первых в Советском Союзе. Руководил ею молодой аспирант Тарчевский, который решился применить в биологии методы ядерной физики. Он предложил своему научному руководителю революционную идею — изучать фотосинтез с помощью меченых атомов по методу американца Кальвина, будущего нобелевского лауреата. Руководитель отказался наотрез: слишком дорого и опасно. Но молодого ученого поддержал ректор, так появилась та самая лаборатория с запретной табличкой.
В 33 года Игорь Анатольевич защитил докторскую диссертацию «Фотосинтез и засуха». В 44 стал директором Казанского института биологии и превратил его в Институт биохимии и биофизики. Возглавил Казанскую школу физиологов и биохимиков растений, которая получила официальное признание как ведущая научная школа России. Его исследования сигнальных систем клеток растений легли в основу современных биотехнологий защиты сельскохозяйственных культур. Он подготовил 40 кандидатов и 8 докторов наук, один из его учеников — Александр Гречкин — избран академиком РАН.
«У меня есть такой штамп — доживем до понедельника!» — говорит он с улыбкой. Готовясь к интервью, Игорь Анатольевич аккуратно разложил на столе результаты своей долгой научной жизни — книги на русском и английском, изданные в Казани, Москве, Германии и Беларуси.
Игорь Анатольевич Тарчевский родился 24 января 1931 года в Омске. В 1954-м окончил Казанский государственный университет, в 1964-м защитил докторскую диссертацию. Организовал в университете кафедру биохимии и заведовал ею с 1965 по 1974 год. С 1974-го — заведующий лабораторией Казанского института биологии казанского филиала АН СССР, с 1975 по 1992 год — директор института. Под его руководством значительно усилилась биохимическая составляющая исследований вуза, что предопределило его преобразование в Институт биохимии и биофизики РАН. С 1991 по 1996 год — председатель президиума Казанского научного центра РАН, вице-президент Академии наук Республики Татарстан. По совместительству заведовал кафедрой биохимии в Казанском университете с 1983 по 1994 год и лабораторией фитоиммунитета в Институте биохимии им. Баха (Москва) (1996–2011).
В 1981 году избран членом-корреспондентом, в 1987-м — действительным членом Академии наук СССР.
Тарчевский внес большой вклад в понимание молекулярных механизмов адаптации растений к действию климатических неблагоприятных факторов и патогенных микроорганизмов. Он обнаружил существование специфических и неспецифических изменений фотосинтетического метаболизма углерода при действии различных стрессоров, предложил метод прогнозирования урожаев посевов с помощью хлорофилльных фотосинтетических потенциалов, который в настоящее время может использоваться с привлечением беспилотников. При исследовании клеточной сигнализации были впервые идентифицированы многие защитные белки, синтез которых активируется салициловой кислотой — ключевым фактором фитоиммунитета, и обосновано представление о функционировании в клетках сигнальной сети, состоящей из взаимодействующих сигнальных систем. Впервые было обнаружено, что ингибитор синтеза белков антибиотик циклогексимид вызывает у растений интенсивное образование защитных белков и антипатогенных фенольных и терпеноидных соединений, что может быть использовано в агротехнологии не только для прямого, но и для опосредованного растениями подавления фитопатогенных микроорганизмов.
Ученый подготовил 40 кандидатов и 8 докторов наук, один из его учеников — Александр Гречкин — избран академиком РАН.
Опубликовал более 140 статей и 9 монографий, одна из которых вышла на английском языке в издательстве «Шпрингер» (ФРГ), а также учебное пособие по фотосинтезу в издательстве «Высшая школа» (Москва). Читал курсы лекций по биохимии, фотосинтезу, клеточной сигнализации в Казанском университете и отдельные курсы — в Минском, Пущинском, Башкирском, Марийском, Мордовском университетах и Казанском химико-технологическом институте.
Тарчевский — заслуженный деятель науки РСФСР и Республики Татарстан, почетный доктор Казанского университета, награжден орденами «Дружбы народов», «За заслуги перед Отечеством» IV степени, Почета, «За заслуги перед Республикой Татарстан», орденом «Дуслык». Лауреат премии им. Баха Российской академии наук и (совместно с Гречкиным) — премии им. Энгельгардта Академии наук Республики Татарстан.
«Очень интересная книга, — показывает ученый на том „Хлорофилл и продуктивность растений“. — Это то, к чему я пришел при исследовании фотосинтеза растений с помощью радиоактивных изотопов. Мне удалось показать, что при засухе листья начинают желтеть и отмирать, а стебли и колосья еще остаются зелеными и фотосинтезируют. Это заставило по-другому подойти к показателям продуктивности посевов. Мы договорились с директором Института космических исследований на больших площадях южных совхозов нашей страны, СССР, определять суммарную продуктивность с помощью космической съемки. Но Советский Союз распался, директор института уехал в Америку, женился на внучке Эйзенхауэра, и этот наш очень реальный выход в практику закончился ничем», — вспоминает он.
Здание Казанского научного центра на улице Лобачевского
Вторая попытка была предпринята лет пять назад, когда Тарчевский вместе с ученым Юлией Андриановой предложили КОМЗ начать производство беспилотников для определения зелености посевов. Завод месяц думал, считал выгоду и в итоге отказался, сказав, что дешевле будет купить китайские дроны. «Если бы они согласились на наше предложение, Казань гораздо раньше начала бы производство беспилотников», — констатирует академик.
Работал Тарчевский и с пороховыми предприятиями. Вместе с директором порохового ГосНИИХП, Научно-исследовательского института химических продуктов он выпустил работу о биосинтезе и структуре целлюлозы, а через некоторое время поступила заявка из ФРГ с просьбой опубликовать ее на английском языке. Тогда академик издал в Германии еще более емкую книгу — Сellulose: Biosynthesis and Structure. 24 января ученому исполнилось 95 лет.
«Очень интересная книга, — показывает ученый на том «Хлорофилл и продуктивность растений». — Это то, к чему я пришел при исследовании фотосинтеза растений с помощью радиоактивных изотопов»
От листьев к корням: чем занят ученый сегодня?
— Игорь Анатольевич, поздравляем с юбилеем! Вы остаетесь действующим вице-президентом общества физиологов растений России, членом комиссий по присуждению премий имени Баха и имени Тимирязева РАН, членом редакционных советов нескольких журналов и научным руководителем ведущей научной школы РФ, а ваши последние публикации датированы 2024 годом. До сих пор активно занимаетесь наукой, неужели каждый день ходите в институт?
— Сейчас уже не каждый день. У меня дома компьютер, могу работать и удаленно, но, когда нужно, я обязательно приезжаю. Я привык к этому во время ковида, тогда работал дома, составил несколько статей, публикации были. И теперь позволяю себе такую самоудаленку.
— А над чем работаете сегодня?
— В свое время я опубликовал первую в мире работу, книгу «Сигнальная система клеток растений», где впервые было выдвинуто положение о взаимодействии клеточных сигнальных систем. На поверхности каждой растительной клетки есть несколько видов антенн. Когда нападает болезнетворный микроорганизм, клетка антенной чувствует, какой вид с ней взаимодействует. Антенна передает сигнал в «генеральный штаб» клетки, оттуда сигналы передаются на «производство», где начинают вырабатывать своеобразные ракеты, которые выделяются наружу и пытаются убить захватчика. Патогенные микроорганизмы сопротивляются и отправляют в сторону клетки растительной отряд диверсантов — в науке они называются эффекторы. Они подходят, не задевая антенны, и пытаются заблокировать передачу сигналов на разных этапах. Вот такая клеточная сигнализация.
Каждые пять лет мы организовывали симпозиумы и конференции по сигнальным системам в Казани и Москве. Думаю, в 2026 году опять проведем такую конференцию, но в фокусе внимания будут уже не листья, а корни. Есть такое понятие «ризосфера» — часть почвы, на которую действуют выделения корней. Оказалось, что это самая населенная часть планеты. Более населенных нет. Подсчитано, что в одном грамме ризосферы содержится 10 в 10-й степени микроорганизмов, бактерий, грибов, вирусов. И мы последние пять лет занимаемся изучением ризосферной сигнализации. Некоторые продукты жизнедеятельности микроорганизмов выполняют роль сигналов, которые действуют на соседние микроорганизмы и корни. Те своими антеннами воспринимают такие сигналы, это помогает растению в целом сопротивляться стресс-факторам, тем же патогенным микроорганизмам или обезвоживанию, повышенной температуре.
Моя помощница Алевтина Михайловна Егорова на следующий год будет защищать докторскую диссертацию по ризосферной сигнализации. Результаты, которые она получила, предполагают возможность использования в практике сельского хозяйства для защиты растений от стресс-факторов.
— Каким образом?
— Во-первых, создание трансгенных растений, в которые вводятся некоторые участники клеточной сигнализации. Они будут гораздо более устойчивыми к различным стресс-факторам, к различным неблагоприятным факторам. Еще одно направление — это создание препаратов нового поколения, куда вводятся соединения, относящиеся к тем или иным сигнальным соединениям. Вот над этим мы сейчас и работаем.
«Мы же смотрим на растения как на неживые неподвижные существа, за исключением насекомоядных, но, оказывается, когда на клетку нападает патогенный микроорганизм, сигналы изменяют экспрессию генов, начинается защитная реакция клетки, и эти процессы идут быстро»
— То есть все-таки все упирается в противодействие стрессу?
— Да, можно сказать, что по специальности я стрессолог.
— А чем отличается стресс растений от стресса человека?
— На уровне клеток очень много схожего. Мы же смотрим на растения как на неживые неподвижные существа, за исключением насекомоядных, но, оказывается, когда на клетку нападает патогенный микроорганизм, сигналы изменяют экспрессию генов, начинается защитная реакция клетки, и эти процессы идут быстро. Мы их не видим, но они есть.
В свое время была создана российско-индийская комиссия по высоким технологиям, которая занималась созданием суперкомпьютеров, авиатехнологий и новых технологий в области биологии. От России были включены туда два человека: директор московского Института биоорганической химии академик Иванов, который ведал микробной биотехнологией, и я. Мы выезжали в Индию, участвовали в заседаниях. На одном из них, помню, был премьер-министр страны Нарендра Моди, мы с ним руки жали. После одного из таких заседаний я организовал в Москве российско-индийский симпозиум по фитобиотехнологиям. И при президиуме Академии наук был создан совет по фитобиотехнологии под моим руководством.
«На мой взгляд, взаимодействие слабое между институтами, наукой и бизнесом, промышленностью»
«Сейчас сложные времена. Непросто получать финансирование»
— Вы также основали казанскую научную школу физиологов и биохимиков растений — какая у нее была сверхзадача?
— Казанская научная школа биохимиков и физиологов начиналась с Казанского университета. Дело в том, что ректор университета профессор Нужин Михаил Тихонович поручил мне создать кафедру биохимии, которая когда-то была в составе медицинского факультета (в 1863 году в Казани была создана первая кафедра биохимии в Европе — прим. ред.). Когда был создан медицинский институт, она отошла туда.
Мне поручили снова создать кафедру в КГУ. Я заведовал ей 10 лет, впервые на биофаке в качестве вступительного экзамена была включена математика. На кафедру стали приходить очень сильные выпускники, наши студенты занимали 1-е место по успеваемости в университете. Из 40 экзаменов могла быть только одна четверка.
Председатель Казанского научного центра тогда пригласил меня стать директором Института биологии. Тогда это был пожилой институт, работали немолодые люди. Мне удалось с помощью академика казанского происхождения Баева Александра Александровича, который в то время был секретарем отделения физико-химической биологии в Москве, увеличить кадровый состав. И в институт стали приходить выпускники-биохимики, способные люди.
Затем наш институт посетил самый молодой вице-президент Академии наук Овчинников Юрий Анатольевич. Его пригласил сюда самый молодой первый секретарь обкома Табеев. Академик потом рассказывал, что москвичам нужно брать пример с нашего молодого института, включил нас в программу по развитию физико-химической биологии, которая прошла через ЦК КПСС и стала финансироваться. Нам по нашей просьбе выделили достаточно большие деньги на закупку самого современного оборудования.
Вот так и произошла постепенно казанская научная школа биохимии и биофизики. На одной из конференций Всероссийского общества физиологов растений одна из моих учениц сказала, что в зале присутствуют не только мои ученики, но и ученики учеников, и ученики учеников учеников. Под моим руководством защитились 40 кандидатов наук и около 10 докторов наук, в том числе академик РАН Александр Николаевич Гречкин. Он теперь и руководит этой школой. А я уже старик.
— Как вы видите дальше будущее казанской научной школы? Что нужно, чтобы она не только сохранилась, но и дальше развивалась?
— Сейчас сложные времена. Непросто получать финансирование. Еще, на мой взгляд, взаимодействие слабое между институтами, наукой и бизнесом, промышленностью.
— Что нужно, чтобы изменить ситуацию?
— Усилить взаимодействие, это привело бы к практическим результатам, к выходу в практику. Конечно, в сотрудничестве с Академией наук Татарстана.
Я считаю, что в РТ поддержка науки руководством республики сильнее, чем в России в целом. Наиболее перспективной была бы совместная работа триады: университетов, Казанского научного центра и АН Татарстана.
— А сейчас они все разрозненно работают?
— Они не то чтобы разрознены, но в значительной степени взаимодействие между ними идет спонтанно. Если мне нужна какая-то совместная работа с университетом, я ее сам и начинаю. А такого, чтобы был создан, например, совет этого триумвирата, который давал бы задание на совместную разработку сложных практических вопросов, пока нет.
— Есть же идея построить единый научный центр, который объединит все институты…
— За пределами города. Интересная идея.
— Вы ее не поддерживаете, получается.
— Просто меня не будет к тому времени. Но в ряде зарубежных стран учебно-научные центры расположены именно за пределами города. Например, я два месяца провел в Канаде в таком центре, который был расположен за пределами Торонто. В нем ничего не отвлекало работников и студентов. Они более интенсивно занимались наукой.
— Сейчас очень часто вспоминают именно эпоху Советского Союза как время, когда наша наука была на очень высоком уровне. Вот в чем организация науки в России и в СССР отличается? И что нам нужно оттуда взять?
— Вопрос сложный. Я бы сказал, политически провокационный. Позвольте мне на него не отвечать.
«Результаты, полученные Алевтиной Михайловной Егоровой, помогут создать эффективные препараты нового поколения, обработка которыми могла бы повысить устойчивость, стрессоустойчивость растений»
«Путь, которым сейчас идет человечество, грозит тем, что урожая растений будет все меньше»
— Хорошо. А если говорить не об организационной, а о содержательной стороне? Есть ли какие-то перспективные советские разработки, допустим, как фиксация степени озеленения посевов из космоса, которые из-за развала Союза не получили своего развития? С чего давно пора стряхнуть пыль?
— Конечно, таких направлений и разработок фундаментальной науки, которые могут быть использованы на практике, достаточно много. И есть много организаций, которые могли бы их использовать.
— Вы лет пять назад выступили с инициативой создать биотехнологический бизнес-инкубатор. Какова судьба этого проекта?
— Тогда был разговор с высоким начальством, говорилось о поддержке, но все заглохло. Видимо, не было персоны, которая взяла бы на себя создание такого центра. Это ведь требует большого количества времени, организационных способностей, ну и, конечно, достаточно больших средств. Но в нашем новом городе проект мог бы получить развитие.
— В Иннополисе?
— Да. Это было бы и развитие фундаментальной науки, и выход в практику — в сельском хозяйстве.
— Например?
— Например, создание сортов растений, устойчивых к действию патогенных микроорганизмов или неблагоприятных климатических стресс-факторов вроде засухи.
— Так, может быть, стоит снова поднять эту тему?
— Вы забываете, что мне уже 95 лет.
«Население планеты растет, все пытаются в разных странах повысить урожай большими дозами удобрений и вот этими химическими гадостями. Все это может привести к катастрофе»
— У вас же множество учеников.
— Да, есть очень способный организатор, заведующий лабораторией института, дирекция, представители дирекции института, они могли бы взять на себя это, конечно.
Сейчас завершается очень интересная работа моей ученицы Егоровой Алевтины Михайловны. Результаты, полученные ей, помогут создать эффективные препараты нового поколения, обработка которыми могла бы повысить устойчивость, стрессоустойчивость растений. И второе направление — это создание трансгенных растений с включением туда генов, ответственных за передачу сигналов из ризосферы. Я должен дожить до ее защиты докторской в 2026 году.
Недавно один из крупнейших микробиологов написал в своей статье, что одна из главных задач ученых сейчас — это создание условий для жизни ризосферы, чтобы ее не убивали большими дозы минеральных удобрений и химических соединений. Тот путь, которым сейчас идет человечество, грозит тем, что урожая растений будет все меньше, устойчивость к действию стресс-факторов будет все слабее. Население планеты растет, все пытаются в разных странах повысить урожай большими дозами удобрений и вот этими химическими гадостями. Все это может привести к катастрофе.
— А были уже примеры, когда разработки казанской научной школы применялись на практике?
— Конечно! Например, в свое время мы провели совместную работу с Институтом космической биологии и медицины, исследовали по их просьбе, как меняется скелет растений при космических полетах. В связи с отсутствием силы тяжести изменяется скелет космонавтов и животных: организмы очень экономно расходуют энергию, перестают работать процессы укрепления позвоночника и костных тканей. Оказалось, что такие же неблагоприятные изменения происходят со скелетом растений. Это стебли, например, это стволы деревьев…
«Академик Гречкин сейчас главный липидолог нашей страны, значимый специалист в этой области, и его очень ценят в Академии наук в Москве»
«6 процентов татарской крови удерживают меня в Казани с такой силой»
— Кого вы можете назвать своим самым выдающимся учеником?
— Конечно, академика Гречкина. Он сейчас главный липидолог нашей страны, значимый специалист в этой области, и его очень ценят в Академии наук в Москве.
— А почему у нас в Татарстане так мало академиков РАН?
— Может быть, потому, что есть Академия наук Татарстана? Еще я считаю крупнейшим ученым физика Салихова Кева Минуллиновича. Вот два крупнейших специалиста — Салихов и Гречкин.
Салихов Кев Минуллинович
— А что мешает развиваться молодым ученым? Каких качеств им не хватает, чтобы вы включили их в этот ряд?
— Одного качества не хватает — одержимости наукой. В одном из прошлых интервью я говорил, что если ты один раз попробовал науку, то больше работать не в науке не сможешь. Это как наркотик.
Еще очень важна честность. Однажды, когда я еще работал в университете еще, столкнулся с нечестным подходом одного из бывших аспирантов: он вместо одного результата показал другой, который больше ему подходил. С тех пор с этим человеком я не работал. А в Академии наук ни разу не встречался с подобным.
— Вы говорите о наркотике, но при этом множество ученых, как мы видим, уходят из науки в бизнес, еще куда-то…
— Это те, кто науку как следует не попробовал. Можно сочетать с бизнесом, но у настоящего ученого ухода из науки не бывает.
— Сейчас молодые люди часто используют слово «выгорание». В советское время такого не было? Что именно вам позволяет столько лет сохранять интерес к делу, которым вы занимаетесь?
— Первые мои результаты были получены с использованием радиоактивных изотопов. Я, а потом и мои ученики использовали новый метод, которые никто еще в Советском Союзе не знал — радиохроматографию. В аспирантуре начал получать результаты, которых не было ни у кого в мире. Знать то, что не знает никто в мире, настолько завораживает, что невозможно отказаться от этого чувства. И это завораживает до сих пор, когда получаешь новый результат. Но требует все более сложной и дорогой аппаратуры…
Еще у ученых должна быть верность своему научному отечеству. Вот говорят: где родился, там и пригодился. Вот меня приглашали много раз работать в других местах. Сначала в Институт космической биологии и медицины в Москве — я отказался. В Институт в Киеве — отказался. В Институт физиологии растений Академии наук в Москве — отказался. Правда, не без помощи ректора университета, который был членом Верховного совета РФСР. Он меня поддерживал в работе, и я посчитал некорректным не сказать ему, что решил перейти в Институт физиологии растений. Он отреагировал очень резко! Сказал, что сидит на заседаниях Верховного совета рядом с председателем горисполкома Москвы и никогда мне квартиру, жилье в Москве не дадут: «Как фамилия этого академика, который тебя приглашает? Мы готовим кадры молодые, а они сами не могут, из провинции забирают!» Так что я отказался, попросив не трогать академика Курсанова, который меня пригласил. Ему потом все равно попало, даже не столько ему, потому что он не был членом партии, сколько секретарю партбюро его института.
Приглашали и в МГУ возглавить кафедру физиологии растений. Поехал туда, посмотрел и тоже отказался. Там на каждом курсе было мало студентов, зато очень много научных работников, то есть подготовка шла не очень. Так что Казань была и остается моим главным научным и учебным центром.
— Хотя принцип «где родился, там и пригодился» здесь не вполне применим: родились-то вы в Омске. Почему Казань вас не отпускала?
— Может быть, потому, что у меня частично татарская кровь. На 80 процентов гены сибирских казаков. Один из казаков женился на татарке. Как тогда создавались станицы? Поступал приказ отрядить для этой цели одного или нескольких молодых неженатых казаков в Сибирь. Южная станица, откуда они родом, обеспечила их конем, винтовкой, саблей, винтовка — и вперед. Мой дед приехал, а невест нет, всех разобрали. И женился на татарочке.
А фамилия моя от польского военного еще со времен, когда Польша была в составе России. Тогда началось движение за отделение, и моего прадеда Тарчевского («тарча» по-польски — это щит, значит, в переводе я Щитов) перевели в Бийский пограничный батальон, который был прикомандирован к Омску. Там он женился на преподавательнице французского языка в гимназии Марии Пикар, которая поставила условие, чтобы ее фамилия не исчезла, поэтому следующие поколения были Пикар-Тарчевские. А у меня на 6 процентов — польская кровь, на 6 — татарская, на 6 — французская.
Думаю, именно 6 процентов татарской крови меня здесь удерживают с такой силой. И мне всегда очень нравились татарские девушки. Я даже жене своей говорил о том, как я жалею, что не женился на татарочке (смеется).
«Я стрессолог, специалист по стрессам. И знаю, что небольшие стрессы всегда помогают, когда на тебя действует большой стресс»
— Она не обижалась?
— Нет, мы как-то друг на друга вообще всерьез не обижались. К сожалению, она ушла в ковид…
У меня самого однажды спросили, как мне удалось дожить до такого возраста, это в 90 лет еще было. Спросили, как я дожил до жизни такой.
— И что вы ответили?
— Что есть несколько причин. Генетика, конечно. Хотя бы вот это смешение кровей. Второе — спорт. У меня есть грамоты за 1-е место среди юношей по прыжкам в высоту в университете, был в университетской сборной по баскетболу, хоть мне он не очень нравился, играл в волейбол. Еще одно. Я стрессолог, специалист по стрессам. И знаю, что небольшие стрессы всегда помогают, когда на тебя действует большой стресс. У нас с женой иногда мелькали быстрые маленькие искры — маленькие стрессы, они помогают переживать большие стрессы (улыбается).
— А как вы сейчас проводите свободное время? Чем любите вообще заниматься, помимо науки?
— Свободное время? Сейчас? Ну это уже не свободное, наверное. Например, дома мне достаточно моего ноутбука. Я сейчас работаю над монографией, которая ориентировочно может называться «Ризосферная сигнализация, роль флавоноидов». Это такие химические соединения, антиоксиданты, которые действуют неблагоприятно на некоторые микроорганизмы.
Обмениваюсь с коллегами новостями по электронной почте. На телевизор не так уж много отвлекаюсь, смотрю только, когда казанцы играют в футбол или в волейбол. А моя физическая активность сегодня — дойти до «Пятерочки» и столовой рядом с домом.
Комментарии 8
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.