Алексей Чадаев: «План Трампа – это как школьная игра в сифака, которого все кидают»

Алексей Чадаев: «Конечно, с Трампом веселее и интереснее. Но лично для меня событием номер один в 2025 году стало то, что мы успешно вышибли ВСУ из Курской области» Фото: «БИЗНЕС Online»

«По сути, все противоречие между Европой и Америкой свелось к тому, кто оплачивает войну на Украине»

— Алексей Викторович, какими вы видите политические и социально-экономические итоги для мира и России в 2025 году? Какие события были наиболее важными?

— В соответствии с духом времени нужно сказать, что 2025-й был годом Трампа. Он пришел — и мы начали жить в новом режиме. Теперь главное — успеть заснуть как можно раньше, пока в Америке не проснется Трамп и что-нибудь не заявит, после чего полночи это все перетирают. А если уснуть и только утром узнать, что он сказал, когда у нас была ночь, то жизнь становится спокойной. Конечно, с Трампом веселее и интереснее. Но лично для меня событием номер один в 2025 году стало то, что мы успешно вышибли ВСУ из Курской области. Это более значимо, чем приход Трампа и все его инициативы вместе взятые.

Если говорить о значимых процессах, то в полный рост и очевидным образом заявила о себе наша любимая многополярность. Это тоже отчасти связано с Трампом, потому что с его приходом монолитное единство западного блока стало давать трещины. В качестве отдельного важного события в этой связи я бы отметил, как ни странно, речь Джея Ди Вэнса в Мюнхене с его лекцией европейцам по поводу того, что угроза демократии исходит от них самих. А также его блестящую ремарку о том, что вот вы мучаетесь из-за того, как вам терпеть Маска, а как мы 10 лет терпели Грету Тунберг? Это ответ евроглобалистам и глобалистам США.

— Тарифные войны Трампа тоже связаны с многополярностью?

— Тарифные пошлины пока не выглядят как война с четким планом, штабом и целями. Все происходит в стилистике «наезд — откат». Типа сначала я вам сделаю больно, а потом давайте договоримся.

— Переговоры по Украине тоже шли примерно в той же стилистике. До конца августа Путин и Трамп говорили только по телефону, потом была встреча в Анкоридже…

— Давайте еще вспомним чудесное словосочетание «дух Анкориджа». Дух дышит, где хочет.

— Да. Затем Трамп назначает встречу в Будапеште, тут же ее отменяет. По ходу дела вводит санкции против наших компаний. А потом появляется план, который называют пророссийским. Эти метания от того, что Трампа за ниточки дергают глобалисты?

— За этим стоят лоббисты военно-промышленного комплекса. Надо понимать, что значительная часть денег, с помощью которых Трамп пришел к власти, — это деньги американского ВПК. Вот почему довольно быстро из обоймы Трампа вылетел Маск, который вместе со всей командой Тилевской, андуриловской и палантировской (Palantir Technologies и Anduril Industries — американские компании, поставляющие технологии для оборонной отрасли, — прим. ред.) начал задавать вопросы. А точно ли американский ВПК правильно тратит деньги?

В этой ситуации Трамп сделал, как ему кажется, и, может быть, так оно и есть, беспроигрышный ход. Он сказал: «Давайте будем производить и поставлять оружие, но платить за него будет не американский бюджет, а европейский». По сути, все противоречие между Европой и Америкой свелось к тому, кто оплачивает войну на Украине.

Европейцы сами себя загнали еще в очень тяжелую ситуацию, потому что отказ от российских энергоносителей сделал их зависимыми от энергоносителей США и стран Персидского залива.

А там Йемен, сомалийские пираты, атаки дронов на танкеры, которые стали нормой с легкой руки Украины. И стабильность энергопоставок в мире сейчас под угрозой. Это тоже все понимают.

— Европейцы действуют по принципу «назло маме отморозим уши»?

— Не совсем. Большая ошибка нашей пропаганды думать, что позиция евроглобалистов глубоко нерациональна. Она имеет свою рациональность и логику.

— И в чем рациональность? Народы Европы живут хуже, против элит зреет недовольство. Или главное, что благодаря жупелу в лице России сохраняется Евросоюз?

— В том-то и дело, что милитаризация Европы дает европейским элитам гораздо больше власти в самой Европе, которой у них давно не было благодаря разнообразным системам сдержек и противовесов, существовавшим иногда веками. Есть старая шутка про глобус Украины. Не знаю насчет глобуса, но украинизация Европы происходит стремительными темпами.

Европейским элитам очень нравится, что Зеленский может быть светочем демократии, не проводя никаких выборов, и, превратив всю страну в военный лагерь, делает, что хочет. Условный Мерц или условная Урсула сидят и думают: «А я чем хуже? Зачем с кем-то советоваться, договариваться, пытаться выстраивать балансы, когда есть враг и есть мы, вожди Запада в борьбе с врагом? А все, кто с нами не согласен, тот редиска». Зеленский для европейцев своего рода образец для подражания.

«Зеленский раз в месяц катается по европейским столицам за подмогой. Его по-прежнему встречают, обнимают, хлопают по плечу и что-то дежурное говорят в телевизор. Но очевидно, что за закрытыми дверями с ним разговор уже другой» Фото: © Fot.Tedi/Newspix.Pl / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

«Зеленский — успешный мирового класса мошенник на доверии»

— А недавний коррупционный скандал на Украине — это важное событие?

— Коррупционный скандал на Украине — очень важное событие. Во многом поворотное. Он показал, что у США действительно есть рычаги давления на Украину, причем такой силы, которые сломали Зеленскому всю игру. Потому с приходом Трампа он нашел для себя новую нишу. Где-то с зимы 2025 года Зеленский на какое-то время стал знаменем борьбы глобалистов всего мира против трампизма. Типа Запад по-прежнему отстаивает общие ценности, а штрейкбрехер Трамп пытается штрейкбрехерствовать. Но мы его перештрейкаем и перебрейхаем. И Зеленский успешно этим занимался весь 2025 год, пока не были опубликованы пленки по делу Миндича.

После этого проблемы возникли не только у ближайшего окружения Зеленского, включая Ермака. Самое главное, что проблемы возникли у европейских партнеров Украины. Потому что теперь им приходится объяснять в своих странах, своим парламентам, почему они дают такое количество денег кучке очевидных жуликов. Пока российская пропаганда говорила о том, что на Украине кучка жуликов, это была российская пропаганда. Но когда это говорят американские спецслужбы, уполномоченные ими следователи с неубиваемой фактурой на руках, это звучит совсем весомо.

К чему еще привел коррупционный скандал на Украине? Зеленский же раз в месяц катается по европейским столицам за подмогой. Его по-прежнему встречают, обнимают, хлопают по плечу и что-то дежурное говорят в телевизор. Но очевидно, что за закрытыми дверями с ним разговор уже другой. Если раньше это надо было больше европейцам, чем Зеленскому, по множеству причин, то сейчас это надо больше Зеленскому, чем им. Это действительно переворот шахматной доски.

— Однако Зеленский сохраняется на шахматной доске. Хотя кто-то его называет пешкой в руках европейских глобалистов.

— Зеленский, конечно, не является никакой пешкой. В том-то и дело, что он великий комбинатор, только более кровавый. Зеленский — успешный мирового класса мошенник на доверии, построивший выдающуюся систему превращения жизней своих сограждан в деньги на собственных счетах.

— Как ему удается удерживаться даже на фоне коррупционного скандала?

— Почему Зеленский удерживается внутри Украины — это один вопрос. Тут надо разбирать, что происходит внутри Украины. А снаружи он стал символом единства западного мира в борьбе с Россией, чего, собственно, и добивался.

— Настроения внутри Украины не меняются в связи с этим скандалом? Или все равно преобладает русофобия?

— Как раз русофобия на Украине ушла на второй план. Но нам от этого не легче, потому что война стала основой всей экономической модели пост-Украины. Война — это то, на что выделяются деньги. Война — это то, на чем зарабатывают те, у кого в стране есть власть, влияние и оружие. Война — это то, благодаря чему те, у кого есть власть, влияние и оружие, держат в страхе и беспомощности всех остальных. В этом смысле самое худшее, что может случиться для всей этой модели, — это окончание войны, неважно даже, на каких условиях.

Почему? Потому что в этот момент утрачиваются основания для ситуации превращения Украины в военный лагерь и тогда все ко всем начинают предъявлять счета. Начиная от низового уровня людоловов из ТЦК и заканчивая элитным уровнем, где обиженные олигархи, у которых отняли собственность, дают сдачи.

— Коломойский* и сейчас, сидя за решеткой, пытается давать сдачи. А в масштабах общества Украины накопилась усталость от войны?

— В масштабах общества усталость, конечно, чувствуется. Но поскольку те, у кого есть власть, деньги и оружие, являются основными бенефициарами войны, для них прекращение боевых действий — это худший сценарий.

— И они будут упираться до последнего?

— Они будут упираться до последнего и после последнего.

— Потому и переговорный процесс пока не дает результата?

— Переговорный процесс идет сам по себе, война — сама по себе. Это, кстати, хорошо, потому что имеет выразительный контраст с тем, что происходило во времена первых и вторых Минских соглашений. Тогда каждый раз, когда начинались переговоры, Украина получала паузу для восстановления сил. Поэтому хорошо, что удалось отклонить идею немедленного прекращения огня для переговоров. Переговоры переговорами, а война войной.

«Вся территория Донецкой Народной Республики должна быть очищена от ВСУ» Фото: © Станислав Красильников, РИА «Новости»

«Надоело воевать больше всего тем, кто как раз и не воюет»

— А как вы оцениваете мирный план Трампа и его обсуждение?

— Что показал этот процесс? Выяснилось, что неформальные и неофициальные контакты работают гораздо лучше, чем формальные и официальные. Обратите внимание, что в стороне остались и Рубио в США, и Лавров у нас. Вместо них с российской стороны сидит Кирилл Дмитриев, а с их стороны — Уиткофф с Кушнером.

Это, кстати, заметил и мой любимец Макфол (Майкл Макфол — экс-посол США в России, американский ученый-политолог, профессор Стэнфордского университета, известен как архитектор «политики перезагрузки» отношений между США и Россией во времена президентства Барака Обамы — прим. ред.), который выступил с тезисом, что нельзя признавать итоги московских переговоров на том основании, что трое из пяти участников — коммерсанты.

А переговоры в гольф-клубе — это вообще шедевральный стиль эпохи. Имеются в виду переговоры между Украиной и Америкой, когда они, как закадычные друзья или братья-сваты, решали судьбы человечества. А всякие официальные лица не только в Штатах и России, но и в Европе вынуждены сидеть в соцсетях и ждать, что там сообщат.

А сообщать, заметьте, перестали. Это тоже новая тенденция. Даже Песков сказал, что мы приветствуем отказ от мегафонной дипломатии. Раньше все немедленно не просто утекало, а торжественно заявлялось в прессе по поводу каждого переговорного шага. А во второй половине года утекать перестало. И все вынуждены довольствоваться редкими сливами и очень скупыми официальными комментариями.

— План Трампа называют пророссийским. Но насколько он действительно отражает то, что нужно нам, и приближает ли окончание войны?

— Моя реконструкция следующая. Путин согласился на план Трампа потому, что был железобетонно уверен, что на него никогда не согласится Зеленский. Там был набор пунктов, на которые никогда не согласится Украина. План Трампа из 28 пунктов — это как школьная игра в сифака, которого все кидают. Сейчас «сифа» — Зеленский. И в публичном поле мы видим, что если до осени Трамп вещал, как он разочарован Путиным, то теперь он с тем же лицом вещает, как разочарован Зеленским. Информационный фон изменился точно.

— В практическом плане изменения тоже есть?

— В практическом плане, как я понимаю, речь об остатках Донецкой области. Для нас это абсолютно принципиальный момент. Вся территория Донецкой Народной Республики должна быть очищена от ВСУ. По многим причинам. Первая, кстати, мало кем упоминается, но это вода. То есть снабжение Донецка водой. До тех пор пока не будет освобождена вся ДНР, невозможно будет всерьез сделать водоснабжение города-миллионника.

Остальные глобальные пункты — это гарантии безопасности Украины, ее вступление-невступление в НАТО и ЕС. Здесь отдельно надо заметить ремарку Путина о том, что мы никогда не возражали против вступления Украины в ЕС, другое дело — в НАТО.

— Прогнозы о том, что мы скоро подпишем мирный договор и в нем будут учтены требования России, пока призрачны?

— Здесь есть психологический момент. Путин правильно сказал в 2022-м (и это можно повторить на рубеже 2025–2026-го годов), что мы еще всерьез не начинали. В каком смысле? В том смысле, что значимая часть нашего общества, едва ли не большинство, сидит и ждет, когда же это кончится. В отличие от Украины, которая действительно вся превращена в военный лагерь, у нас воюет меньшинство. Это значительное меньшинство, в него входят и те, кто непосредственно участвует в боевых действиях на фронте, и их семьи, и те, кто работает на оборонку.

Но бо́льшая часть страны живет мирной жизнью. И она в общем не сильно изменилась. Кроме ухода «Макдоналдса», невозможности оплатить что-нибудь картой Visa, слетать в Милан на распродажу и еще что-то в этом духе. Однако большинство все равно сидит и ждет, когда все кончится и можно будет жить как раньше. Это касается и значительной части элиты, и большинства обычных граждан, которые думают так: «Хватит уже, мы мирные люди, надоело воевать». Хотя надоело воевать больше всего тем, кто как раз и не воюет.

«Трампу в качестве утешительного приза выдала премию ФИФА» Фото: © Marc SchüLer / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

«Это вообще отдельный сериал — погоня Трампа за Нобелевской премией мира»

— Кто бы чего ни ждал, ситуация склоняется к тому, что мы воевать продолжим?

— Да. Для меня это константа. Никаких объективных оснований для того, чтобы война закончилась, нет. Противник сдаваться не собирается. Воевать у него еще есть кем и есть чем. У него за спиной стоит толпа болельщиков, которые кричат: «Атас, давай, мы всем покажем!» Поэтому весь мирный процесс «сейчас-сейчас, завтра-завтра» я рассматриваю как фоновый шум.

— Для чего нужен фоновый шум? Чтобы успокаивать настроения людей? Или так надо Трампу?

— Это терапия массовых страхов. Общество, находящееся в состоянии тревожности, трудноуправляемо. Поэтому надо показывать, что все хотят мира и готовятся к нему. А главное, чего хочет Трамп в этой жизни, — получить Нобелевскую премию мира. Это вообще отдельный сериал — погоня Трампа за Нобелевской премией мира. Но ему в качестве утешительного приза выдала премию ФИФА.

— А воевать мы стали лучше?

— Да, мы стали лучше воевать. Это пока не привело к коренному перелому. Но есть два важных фактора. Во-первых, мы выкосили противнику бо́льшую часть очень дорогой техники, которую ему за миллиарды долларов и евро, да еще и распиленные, как выяснилось, частично по дороге, поставляли западные партнеры. Мы практически обнулили их возможность наступать где бы то ни было и концентрировать силы для наступлений, подобных курскому прорыву. Во-вторых, мы выровнялись по тактическим дронам. Ситуация не везде и во всем одинакова, но если брать в целом, то мы выровнялись и продолжаем наращивать свои возможности.

— Ваши дроны КВН (Чадаев — гендиректор НПЦ «Ушкуйник» — прим. ред.) сейчас действительно самые популярные среди российских?

— Как говорится, сам себя не похвалишь — как оплеванный стоишь. Но в 2025 году и правда был триумф оптоволокна на фронте, которое превратилось из экспериментальной технологии в основное тактическое ударное средство.

Когда мы начинали, то думали, что через какое-то время и конкуренты подтянутся внутри страны, и противник сделает что-то, а главное, найдутся эффективные меры противодействия. Не произошло ни первого, ни второго, ни третьего. И КВН стал основным ударным оптоволоконным дроном.

По показателям эффективности он опережает конкурентов существенно. Противник так и не смог сделать ничего подобного. Их модель распределения сборки в подвалах и гаражах как раз на оптоволокне дала сбой, потому что требуются промышленное качество и промышленные допуски, которые подвал дать не может. Никаких эффективных средств противодействия нашему оптоволокну так и не было найдено. У ВСУ появилось свое оптоволокно, в каком-то количестве оно используется, но того влияния, которое наши КВН имеют на их, и близко нет.

Единственное, что придумал Мадяр (позывной украинского военнослужащего Роберта Бровди — прим. ред.), — это то, что «а давайте их перелетим». У оптоволокна есть естественное ограничение по дальности, связанное с километражем лески в катушке. И вот он предложил летать на 50 километров. Это привело к увеличению угрожаемой серой зоны, которая называется теперь модным словом «килл-зона» (территория между противоборствующими сторонами на фронте, где можно сразу попасть под убийственный огонь из разных видов оружия, — прим. ред.). Я считаю, что «килл-зона» — это слово 2025 года.

— Интересно получилось с вашими «Вандалами».

— Еще интереснее получилось с «Геранями», которые за 2025 год сделали огромный прогресс. Они ощутимо изменились, стали гораздо более эффективными, у них появилось больше сценариев применения, и их количество возросло. В плане длинной руки мы тоже оказались лучшими.

— А еще недавно все говорили, что у нас проблемы с дронами. Оказывается, и здесь мы тоже можем.

— Тоже можем, да. Проблемы до конца не преодолены. Безусловно, до сих пор есть сегменты, в которых украинцы лидируют. Это, в частности, тяжелые дроны, то, что на жаргоне называется «Баба-яга». Но с нашей стороны появились довольно эффективные методы противодействия. Количество «Бабок-ежек», которые падают ежедневно, растет день ото дня.

— Заявления о проведении успешных учений «Буревестника», «Посейдона» стали аргументом на переговорах с американцами?

— Это аргумент. Это то, что снимает на ближайшие годы вероятность эффективного первого ядерного удара со стороны НАТО по нам, который оставил бы нас без возможности ответа.

«Дело Эпштейна было дубинкой в руках самого Трампа в ходе избирательной кампании» Фото: © Uma Sanghvi / ZUMAPRESS.com / www.globallookpress.com

«Нам не по пути с Европой имени Урсулы и Каи Каллас. А с Европой условно правой нам вполне по пути»

— Дело Эпштейна — это внутренняя история США или тоже имеет отношение к глобальным процессам?

— Дело Эпштейна было дубинкой в руках самого Трампа в ходе избирательной кампании. И оно превратилось в довольно элегантную попытку со стороны противников Трампа перехватить эту дубинку и ударить по нему самому. Они тоже не лыком шиты, умеют устраивать глобальные медиавойны. До недавнего времени считалось, что чуть ли не лучше всех в мире.

Поэтому операция по дискредитации и стратегическому ослаблению Трампа свои результаты, конечно, дала. Его разрыв с Маском — тоже одно из следствий этого. И даже не персонально с Маском. Главное — это углубляющийся раскол между неоконами и MAGA-республиканцами в структуре поддержки самого Трампа.

— Чем можно объяснить, что администрация Трампа сегодня встает на сторону России, о чем декларируется в новой Стратегии национальной безопасности? Трампу нужен союзник в противостоянии с Европой, Китаем? Или есть еще какие-то точки соприкосновения?

— Нельзя сбрасывать со счетов и чисто человеческий фактор. Трампу комфортнее общаться с Путиным, он ему понятнее, чем эти брюссельские, берлинские и парижские рептилоиды. Трамп — человек пожилой, бо́льшую часть жизни очень небедный и ценящий комфортность коммуникации. Это кажется малозначительным, особенно когда речь идет о большой политике, но на самом деле нет.

— То есть это психология?

— Конечно, психология здесь играет огромную роль. Я, кстати, подозреваю, что и с нашей стороны тоже. С рептилоидами даже непонятно, как общаться. Они и выглядят как биодроны, и ведут себя как биодроны. Ты им про Фому, а они про Ерему. А в общении с Трампом есть хотя бы реакция и внятный ответ.

Кроме того, не надо забывать и глобально-философский план, о котором я говорил в предыдущих интервью. Война с рептилоидами у нас, если угодно, религиозная. Она обусловлена тем, что у нас с ними очень разные ценности.

А по поводу ценностей, если они разные, сесть и договориться нельзя. Это исключено.

С республиканской частью Америки ценностного конфликта у нас нет. И в общем никогда не было. С теми, кто поддерживает Трампа, у нас противоречия геополитические. А геополитические противоречия — это про интересы, про ресурсы, про влияние, про карту. Об этом в принципе можно сесть и договориться. Этот фактор влиял, влияет и будет влиять тем больше, чем больше политика будет балансировать между интересами и ценностями.

— С Европой нам совсем не по пути?

— Смотря с какой Европой. Один из интересных моментов — это то, что у нас есть своя концепция Европы, с которой нам как раз по пути. Там есть большое количество людей, которые разделяют наши ценности. Некоторые из них даже возглавляют страны типа Венгрии и Словакии. Другие являются очень влиятельной оппозицией, набирающей все больше на выборах в своих государствах. Нам не по пути с Европой имени Урсулы и Каи Каллас. А с Европой условно правой нам вполне по пути, нам есть о чем поговорить, есть о чем поторговать, есть о чем договориться.

— Кстати, Трамп вынашивает планы по поводу того, чтобы в Европе пришли здравые силы. Но если уйдут Макроны, Мерцы, Стармеры и прочие, придут ли на их место те, с кем можно разговаривать и торговать?

— Единственная страховка от такого сценария — это превращение Европы в военный лагерь по образцу Украины. И это одно из объяснений того, почему коллективная Урсула сейчас все больше впадает в модель Зеленского.

— Коллективная Урсула реально готова воевать с нами или это больше болтовня еврочиновников?

— Что есть у европейцев? У них есть производства и технологии, которые находятся в кризисе. Не в последнюю очередь из-за того, что они проигрывают конкуренцию на мировых рынках тем же азиатам. Но у них нет или почти нет адекватного мобилизационного резерва. Проще говоря, европейское население воевать не хочет, не может и не понимает зачем. Поэтому, собственно, идеальна Украина, где люди, желающие воевать, есть.

Как воевать без Украины? Самим, что ли? Но никто особо не рвется. И коалиция желающих очень быстро превращается в коалицию сомневающихся. Кроме того, ценностный пакет, на котором они настаивают, до последнего времени был насквозь пацифистский. Это не только «нет войне». Если глубже копнуть, то архетип мужчины-воина, защитника, бойца, героя был репрессирован и задавлен в актуальной европейской культуре. Просто на грани табу.

То есть белый гетеросексуальный мужчина — это тот, кто по определению виноват во всем. И где теперь его взять в адекватных количествах для того, чтобы воевать с русскими? После того как его десятилетиями угнетала одноногая черная лесбиянка, воплощающая в себе весь набор как бы истинных ценностей. Большой вопрос.

Но есть и второй момент. В эпоху войны дронов, в общем-то, неважно, насколько ты накачан и хорошо ли умеешь стрелять.

«Нас устраивает дружба с Америкой при условии, если это не будет дружба против Китая, Индии и так далее»

— А с Америкой нам дружба выгодна?

— Нас устраивает дружба с Америкой при условии, если это не будет дружба против Китая, Индии и так далее.

— А разве Трампу не это нужно? У него же главная цель как раз Китай.

— Поэтому для нас это одно из условий. Нас категорически не устраивает история как из Мальчиша-Кибальчиша: «Переходи к нам, у нас есть печеньки».

— При этом вы сами пишете, что между Анкориджем и саммитом ШОС в Тяньцзине Путин стоял перед таким же цивилизационным выбором, как в свое время Александр Невский. Это не преувеличение?

— Я бы сказал, что это еще преуменьшение. Цивилизационный выбор — это действительно как у Александра Невского: к папе за короной или в Каракорум за ярлыком. А перед Путиным вопрос в некотором смысле о судьбах мира. Каким мы его хотим видеть? Таким, каким он был после 1991 года, с одним гегемоном или многополярным?

Мы говорим, что многополярным. Но это требует очень подробной расшифровки. Как все это будет работать? До практической расшифровки многополярности дело пока не доходит. Все БРИКС и ШОС, несмотря на немалое количество громких заявлений, с большим трудом обрастают практическими механизмами. Единственное, что можно отметить, — это неумолимая тенденция к переходу на взаиморасчеты в национальных валютах.

Поэтому выбор, который стоит перед Путиным, не может делаться решением одного, даже очень большого, начальника. Например, сколько у нас в стране людей, владеющих хотя бы на уровне средней школы английским языком?

— Думаю, не очень много.

— Но все-таки сколько-то есть. А сколько владеющих китайским?

— Полагаю, гораздо меньше.

— Конечно. Ныне живущее поколение в России гораздо больше про Запад, чем про Восток, для него все привлекательные идеалы, начиная от стиля жизни и заканчивая всей галереей культурных героев, оттуда. Я уже как-то говорил о том, какими глазами на нас смотрят китайцы. Вы христиане, и они христиане, у вас капитализм, и у них капитализм, вы сейчас с ними ругаетесь, а с нами дружите, а что будет, когда вы помиритесь? А мы тут в роли запасной зоны.

— То есть, несмотря на все разногласия с Западом, мы с ним похожи гораздо больше, чем с Китаем? Или в данном случае вы имеете в виду Америку?

— Мы с Америкой друг на друга похожи гораздо больше, чем даже с Европой. Мы на восточной окраине Европы, американцы — на западной окраине. Две большие страны с большими амбициями, с опытом сверхдержавного бытия и далее по списку. Если искать две прямо похожие страны, то это как раз Россия и США.

— Но в США периодически меняются администрации. И Трамп не вечен. Вместо него, конечно, может прийти, например, Джей Ди Вэнс. Но и республиканцев могут сменить демократы.

— Это отчасти русский способ смотреть на вещи и думать, что страна будет вести себя так или иначе в зависимости от того, кто у нее сейчас президент. Типа самый главный начальник сказал, что с теми дружим, а с теми не дружим, — и все пошли в указанную им сторону. Это даже у нас не так, а про США я вообще молчу.

— Но все равно сложно дружить, когда и санкции введены, и авиасообщение нарушено. Люди даже перемещаться не могут.

— С одной стороны, да. А с другой — одним из интересных эффектов нового мира глобальных санкций стал масштабный уход разных торговых, научных, культурных и прочих связей в тень. Интерес к совместному бизнесу никуда не исчез. Теперь это делать стало нельзя. Но если нельзя, но очень хочется, то можно.

А дальше начинают выдумывать невероятное количество хитрых схем, прокладок, резко возрастает роль вселенских офшоров типа Объединенных Арабских Эмиратов, где все со всеми встречаются и ведут терки. Появляются разные страны-посредники. На эту роль куча кандидатов. В 2025 году тоже был интересный момент, связанный с борьбой между Стамбулом, Абу-Даби и Эр-Риядом за место первого контакта российской и американской делегаций.

«Мы привыкли говорить, что Америка 30 лет была мировым гегемоном. А стали американцы лучше жить за этот период? Я сомневаюсь» Фото: © Keegan Barber/White House / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

«В истории было немало ситуаций, когда люди, принадлежащие к одной и той же вере, ожесточенно друг с другом воевали»

— А как вы относитесь к разговорам о повороте на Восток?

— Когда мне говорят о повороте куда бы то ни было, я начинаю тут же прикидывать сметы, кадры, списки людей, организационные формы, структуры. Кем, чем, как, когда все это будет делаться? Какой бизнес поедет в соответствующую страну устанавливать контакты и взаимодействия, как будут организованы научные, культурные, медийные, образовательные и другие связи? Как будет устроен режим взаимного посещения тех или иных стран? Как будет устроено даже не влияние, а присутствие наше? На каком организационном контуре оно будет лежать?

— Кстати, когда разговариваешь с китаистами, они жалуются, что у нас на уровне дипломатии практически нет специалистов по Китаю.

— Конечно. Даже на базовом уровне входа у нас критический дефицит подготовленных кадров. Я молчу о более сложных историях. А вот бизнесу надо отдать должное, он мобильнее всех. Люди сами и китайский учат, и офисы открывают, и едут туда, и схемы выстраивают. Но основная трудность взаимодействия нашего бизнеса с китайцами состоит в том, что им все время приходится выбирать. Условно, если они взаимодействуют с нами, у них возникает риск попасть под санкции Запада, а там гораздо большие рынки, чем наш.

— А нам не надо выбирать между Вашингтоном и Пекином?

— Реальность многомернее. Вот в декабре состоялся визит Путина в Дели, который совсем не то же самое, что Пекин. У индийцев другой протокол отношений с Западом, совсем не такой, как у китайцев.

— Вы писали в «Телеграме», что сегодня мы, русские и украинцы, отвоевываем у мировой жабы общую родину и общие святыни от православных до советских. Со стороны Украины вы имеете в виду тех, кого мы защищаем?

— Это относится в первую очередь к тем, кто живет на тектоническом разломе. Пространство — это же земля и люди, которые на ней живут. Единое пространство очень трудно порвать. Когда его пытаются рвать искусственным образом, оно сопротивляется. Еще вчера это было одно целое, а сегодня провели границу и сказали, что от сих до сих — Россия, а от энтих до энтих — уже Украина.

Но ты имеешь все шансы это просто не принять. Кто сказал? Почему? С чего вдруг? А дальше находишь время и место для того, чтобы активно не согласиться с такой постановкой вопроса. Это относится ко всем, кто умеет жить и мыслить категориями за пределами своей квартиры, своего двора, своего города и так далее.

Это относится и к Украинской православной церкви, которая, что бы ни было, остается одним целым с Русской православной церковью.

— Несмотря на расколы?

— Расколы для того и делались. В истории было немало ситуаций, когда люди, принадлежащие к одной и той же вере, ожесточенно друг с другом воевали. Среди ВСУ немало прихожан УПЦ. Но по большому счету это ничего не меняет.

А мировой жабой я называю либерал-глобалистов, которые экстерриториальны. Нельзя сказать, что они где-то в Европе или где-то в Америке. Они есть и там, и там, и везде. Эта модель гегемонии, основанная на колониальном угнетении, в том числе народов своих стран.

Мы привыкли говорить, что Америка 30 лет была мировым гегемоном. А стали американцы лучше жить за этот период? Я сомневаюсь. В том числе потому, что американский капитал все это время ожесточенно переносил производства туда, где рабочая сила дешевле, а налоговые режимы выгоднее. Транснациональные компании на этом заработали миллиарды, но вложили ли они их в американскую экономику? Нет. Не надо думать, что мировая жаба где-то конкретно локализована. Сегодня она в Европе, а завтра может оказаться где-нибудь в Катаре. Это люди воздуха, они везде.

«В чем суть сделки Фауста с Мефистофелем? В некотором смысле освободить творческое начало человека от ограничений морали»

— Вы еще предсказывали, что даже через пару тысяч лет историки будут задаваться вопросом, почему именно Европа подминала под себя человечество на протяжении столетий. А у вас есть ответ на этот вопрос?

— У меня есть рабочая гипотеза, которую я надеюсь изложить в постах в новогодние каникулы. Основная идея такая. В чем суть сделки Фауста с Мефистофелем, этого главного европейского мифа? В некотором смысле освободить творческое начало человека от ограничений морали, в первую очередь связанных с рамками и нормами традиций. И именно этот процесс назвать прогрессом.

В традиционном обществе мастер, изобретая какую-то новую вещь или технологию, все равно задается вопросом, а точно ли это будет хорошо. В европейской культуре этот вопрос был снят, в том числе благодаря либеральному индивидуализму. Если мне хорошо, значит, я могу делать сколь угодно смертоносное оружие, создавать технологии, которые позволят мне быстро обогатиться. И неважно, что миллионы людей это сделает несчастными.

Здесь очень важное слово «колониализм», потому что механика колониального ограбления, как блистательно показал Дэвид Грэбер (американский антрополог, социальный теоретик и политический активист — прим. ред.) в своей последней книжке, которую он не дописал, потому что умер, состоит примерно в следующем. Бледнолицые дьяволы приходят в общество, имеющее свои традиции, право, культуру, моральные нормы. И специально выбирают там людей, готовых нарушить моральные нормы, преступить законы своего социума.

С этими людьми они договариваются, накачивают их ресурсами, начинают вести с ними бизнес, который с точки зрения норм того общества, куда они пришли, довольно людоедский. В случае с Китаем XIX века — это торговля наркотиками, в случае с Африкой — торговля живым товаром, то есть рабами из числа соплеменников. Дальше эти люди очень быстро становятся элитой в своих обществах, а потом и властью. В результате традиционная мораль там рушится, традиционные институты деградируют или вовсе гибнут, а общество откатывается иногда на несколько веков, а то и тысячелетий.

То, что мы потом воспринимаем как архаику, на самом деле не архаика. Например, в средневековой Африке доколониальной эпохи существовали крупные государства с очень развитыми и сложными институтами, с довольно высокой культурой. А в Африке колониальной эпохи — трайбализм, который в некоторых местах сохранился и по сей день.

А дальше начинается второй, очень интересный этап колониального ограбления. Он состоит в чем? Местные наркоторговцы, работорговцы или еще какие-то нехорошие люди в колониях с помощью белых братьев начинают стремительно богатеть. Но белым людям очень важно, чтобы они не только богатели, но и вывозили свои богатства в белый мир. Для этого есть, как всегда, кнут и пряник.

Пряником является возможность жить в белом мире аки белые господа среди дворцов, яхт и возможностей пользоваться всеми благами цивилизации. Но пряника недостаточно, нужен еще и кнут. И здесь на сцену является чудесная цивилизационная технология под названием «борьба с коррупцией». Это очень актуально и для России начала XXI века, и для Украины современной.

То есть вдруг откуда ни возьмись появляются пламенные борцы с коррупцией, получившие образование, как правило, в соответствующих западных ПТУ для обезьяньих вождей типа Йеля, и показывают пальцем на хищников. Да они же воры, коррупционеры и аморальные типы! Их всех надо немедленно свергнуть, и тогда мы полностью и окончательно войдем в цивилизованный мир.

Как на это реагируют хищники-варвары? Ценности, которые они накосили и наскирдовали на родине, начинают потихоньку перевозить в белый мир. А там есть 400 сравнительно честных способов отъема ресурсов. Необязательно силовые «просто взять и отнять», хотя в крайнем случае могут быть и они. Про это вся экономика брендов, когда надо купить в 100 раз дороже какие-нибудь ботинки или сумку просто потому, что на них соответствующее кодовое слово написано. И на этом основании считать себя очень крутым. Как бусы для индейцев.

— На Навального* намекаете?

— Ну конечно. Единственное отличие Навального* от какого-то НАБУ состоит в том, что тот действовал как общественная фигура, а эти под официальной крышей, просто потому что сам украинский режим в свое время дал им статус в рамках эксклюзивных, как они считали, договоренностей с партнерами. Просто в глазах украинцев Запад — это партнеры, а в глазах Запада украинцы — еда.

«Точки соприкосновения у Москвы и Баку есть» Фото: Григорий Сысоев, МИА «Россия сегодня», kremlin.ru

«Мы видим попытку создания целого антироссийского пояса от Норвегии и Финляндии до Турции и даже Азербайджана»

— Мы уже говорили раньше, что после окончания войны на Украине нам придется еще 150 лет воевать за то, чтобы отстоять свое бытие. А какие могут быть контуры этой войны? Какие еще страны могут в этом принимать участие?

— Мы видим попытку создания целого антироссийского пояса от Норвегии и Финляндии до Турции и даже Азербайджана в какой-то мере. Кстати, говоря об итогах годах, мы еще ни разу не упомянули Алиева. А зря.

— Охлаждение отношений между Россией и Азербайджаном действительно было показательным кейсом. Но в итоге Путин с Алиевым встретились и поговорили.

— Это тоже отчасти наша русская ошибка — думать, что если начальники сели и поговорили, то все будет нормально и ровно. Это то, на чем нас все время ловят. Особенно показательно с Украиной. Так происходило даже при Ющенко, когда Тимошенко с Путиным садились и договаривались по газу, и было вроде бы все ровно. Тем временем западная мягкая сила продолжала серийно штамповать русофобов в украинских высших учебных заведениях. И не только там. Мы на это смотрели, но как будто не видели.

— И как рассматривать нынешние отношения России и Азербайджана? Есть у нас точки соприкосновения?

— Точки соприкосновения у Москвы и Баку есть. Но кем и чем? Да, в России есть мощная, влиятельная азербайджанская диаспора. Но какова ее лояльность? Она больше за Путина или больше за Алиева? Это вопрос. В этом смысле наша среднесрочная задача — некоторым образом пересобрать внешнеполитический контур России. У нас же всегда лучшие кадры отправлялись в основном в западные великие страны.

Я помню, как в мою бытность работы советником Володина в Госдуме он проводил чистку в депутатских группах дружбы с зарубежными странами. Когда выяснилось, что бо́льшая часть записалась дружить с Италией, Францией и Испанией. Для чего? Для того чтобы ездить в Милан, Париж и Мадрид на распродажи. И тогда он дал указание: «Все в Казахстан, Киргизию, Узбекистан и Беларусь».

Украинский кризис должен стать важным уроком. Систему отношений с ближайшими соседями нам точно надо поднастроить. Причем на всех уровнях, начиная от первых лиц, заканчивая коммуникацией между обществами. Наше присутствие и влияние в этих странах очень важны просто потому, что мы соседи и у нас или общие границы, или большое количество людей с российскими паспортами и так далее.

— И чтобы они не становились нашими потенциальными противниками?

— Конечно. Вот есть разогретая модная тема миграции. Но почему мы начинаем работать с этой проблемой только тогда, когда мигрант уже приехал к нам и является членом какой-нибудь спящей ячейки? По-хорошему, если существует значимый поток миграции из соответствующей страны, нам надо начинать работать еще там.

— Кстати, из всей Средней Азии только в Киргизии русский язык является государственным.

— Статус русского языка, конечно, значимый момент. Но тут по факту как с китайским. Учить его долго и сложно. Вообще учить любой язык, который не родной, долго и сложно. Надо много проинвестировать времени и сил для того, чтобы его освоить. Должна быть очень сильная мотивация, чтобы люди хотели сами учить язык. Они должны понимать, что если ты владеешь русским, то открываешь для себя много разных дорог. Поэтому у нас и английский учат, несмотря ни на что.

— А помимо языка, как еще продвигать нашу мягкую силу?

— Надо различать, во-первых, присутствие и влияние. Присутствие — это то, что позволяет нам существовать в соответствующем поле — информационном, культурном, медийном, научном, образовательном — той или иной страны. Это дипломатия студенческих обменов, когда они ездят учиться. Причем не только их к нам, но и наши к ним. Это важно. По-хорошему значимый поток студентов должен ехать учиться туда для того, чтобы строить там в будущем свою карьеру.

Понятно, что это культура, в том числе в практических измерениях: фильмы, книги, сериалы, музыка, все то, что всегда трансгранично. Кстати, почему у нас так легко зашла сейчас дружба с Индией? В том числе потому, что целые поколения воспитывались на индийском кино. Со времен Радж Капура и «Джими-Джими, ача-ача».

«Война — это стресс-тест государства и общества на его способность мобилизовываться в критических обстоятельствах» Фото: «БИЗНЕС Online»

«К сожалению, победы ничему не учат»

— В своем телеграм-канале вы также признаетесь в нынешнем равнодушии к внутренней политике на фоне важных вопросов. А какие вопросы для вас сегодня самые важные?

— Это признание — некая фиксация изменения моей роли, потому что я был просто политолог, а сейчас гендиректор НПЦ «Ушкуйник». Это поневоле влияет и на мою картину мира. Я всю жизнь считал для себя очень важным иметь четкое позиционирование во внутренней политике, но сейчас понимаю, что лучше бы мне его не иметь. Просто потому, что делу мешает.

В свое время бизнесмен Коркунов, когда выходил из высшего совета «Единой России», сказал, что его конфеты едят те, кто голосует и за «Единую Россию», и за «Справедливую», и за коммунистов, и даже те, кто за Навального*, а он не хочет терять ни тех, ни других, ни третьих.

Мои дроны на войне используют и те, кто очень сильно за власть, и те, кто не очень сильно за власть, и даже те, кто отчасти против власти, но все равно пошли воевать, потому что считают это важным для себя делом. А я не хочу терять ни тех, ни других, ни третьих.

Если говорить о том, что я считаю важным именно во внутренней политике, то я бы сказал так. Война — это стресс-тест государства и общества на его способность мобилизовываться в критических обстоятельствах. Кроме того, она, как великий проявитель, показывает, что у нас в мирное время работало плохо. Вскрылся бы гнойник минобороны, если бы не СВО? Нет. И по сей день ходили бы на танковые биатлоны и форумы армии в парк «Патриот».

Но война — это не только про оружие и армию. Это и про экономику, и про качество коммуникации в обществе. Скажем, Первая мировая война была проиграна не на фронте, а в тылу. Когда государству потребовался налог кровью в виде миллионов мужиков, призываемых под ружье, оно оказалось не способно обеспечить эффективную коммуникацию с этими людьми. Им просто не объяснили приличным русским языком, почему они должны идти умирать, за что воюем и почему жизнь изменится к лучшему, если страна добьется победы. Не в глобальном мире, а в существующей повседневной жизни. Это объяснение народу дано не было, что и привело к 1917 году.

Но и Советский Союз с этим справился серединка на половинку. Да, в 1944-м, в отличие от 1917-го, свержения власти не произошло. Тем не менее Великая Отечественная (и то, как она шла, и жертвы, которых она потребовала, и результаты, которые были достигнуты) поставила такое количество вопросов, на которые постсоветский коммунистический режим за последующие 40 лет ответить так и не смог. В этом смысле получился тот же результат, только отложенный на 40 лет.

— И потом 1991 год.

— Я бы сказал, 1985-й.

— Перестройка. И сейчас мы опять проживаем стресс-тест.

— Да. Мы проживаем стресс-тест, но очень важно его зафиксировать. В этом смысле для меня сейчас самое главное — это то, как мы (система, государство, общество, народ) работаем над ошибками. Идея, что система не может ошибаться, очень вредная и контрпродуктивная. Система может ошибаться и ошибается. А дальше вопрос в том, как эти ошибки отрабатываются. Идея, что ошибка имеет имя, фамилию и ее нужно просто посадить куда-нибудь в Мордовию варежки шить, тоже контрпродуктивная, потому что не приводит к пониманию сути ошибки.

Я напомню, что термин «цивилизация», до того как его начали использовать в нынешнем значении, в римском праве означал просто смягчение дела и перевод его из уголовного производства в гражданское. Это очень важное изначальное значение слова «цивилизация», которое не грех бы вспомнить. Цивилизация как процесс перевода ошибки из категории «кто-то виноват и его надо расстрелять» в категорию «а давайте разберемся, что мы сделали не так и почему».

Здесь еще надо сказать, что, к сожалению, победы ничему не учат. Не только у нас и не только сейчас. Известно правило подготовки топовых игроков, например, в шахматах или в го. Рост мастерства игрока происходит не когда у него много побед, а когда у него есть правильный баланс побед и поражений. Победы позволяют ему почувствовать уверенность в своих силах, а поражения приводят к пересмотру и укреплению навыков.

Поэтому поражения как учебный материал ценнее победы. То, что с нами произошло в 2022 году, намного ценнее, чем то, что происходило в 2025-м.

«Пока такое ощущение, что единственный сделанный вывод, — это то, что любые ЧВК — зло и лучше с ними не связываться. Нужно, чтобы все, кто имеет оружие, были управляемы и под единым началом» Фото: «БИЗНЕС Online»

«В окопах Пригожина, кстати, не очень поддерживали. Он здесь был как раз в некотором самообмане»

— В 2023 году, когда был контрнаступ, ситуация тоже была непростая.

— Контрнаступ мы забодали, это можно считать победой. Хотя по факту все остались при своих. А до того взяли Бахмут, но это привело к отложенной катастрофе под названием «бунт „Вагнера“». Это тоже важнейшая системная ошибка, которая чуть не обрушила нас всех в пропасть. Мы прошли по грани. А отрефлексирована ли она? Пока такое ощущение, что единственный сделанный вывод, — это то, что любые ЧВК — зло и лучше с ними не связываться. Нужно, чтобы все, кто имеет оружие, были управляемы и под единым началом.

— То, что транслировал Пригожин, поддерживали в окопах?

— В окопах Пригожина, кстати, не очень поддерживали. Он здесь был как раз в некотором самообмане. Армия самоустранилась от этого конфликта. И не только на уровне генералов, но и на уровне бойцов. Он-то думал, что они его поддержат. А для них эти чевэкашники не свои. Поэтому армия никак не отреагировала.

— Но в итоге Шойгу отодвинули, хоть и не далеко. Было это следствием или нет, но тем не менее произошло.

— Я бы напрямую эти события не связывал. Я был отчасти погружен в суть конфликта на стадии, когда он только разгорался. Там было как? Пригожин штурмовал Бахмут, терял много людей. И он говорил: «Дайте снаряды! Шойгу, Герасимов, где снаряды?» Потому что чем больше снарядов, тем меньше он терял людей. И что ему отвечало армейское руководство? Не публично, поэтому мы этого в медийке не видели.

В непубличных ответах звучало следующее. ЧВК Вагнера снабжается по нормативам точно так же, как и остальные действующие части. Нормативы все выполняются. А Пригожин говорил: «Мне надо больше». Ему на это говорили: «Дружище, не сегодня-завтра начнется контрнаступ в Запорожье, мы под него снаряды копим». Для военного руководства задача была не проиграть или выиграть битву за Бахмут, а не проиграть войну. Но на Пригожина этот аргумент не действовал. Контрнаступ то ли будет, то ли нет, а у меня прямо сейчас пацаны гибнут пачками.

Позиции обеих сторон очень понятны. Но в итоге они переросли в катастрофический конфликт. Мы еще легко отделались. И это, конечно, требует некоторой рефлексии. Особенно учитывая, что сейчас сажать уже некого. А вот разобраться стоило бы.

Поэтому устройство коммуникации в нашей стране и нашем обществе, позволяющее в нормальном, спокойном и компетентном режиме обсуждать, понимать, отрабатывать и исправлять ошибки — это то, что меня сегодня больше всего волнует во внутренней политике.

— Вы говорите, что мы не ответили на вопросы, которые поставила Великая Отечественная. Ее надо тоже переосмысливать, как и роль Сталина, о котором до сих пор спорят?

— Как по мне, фиксация на фигуре Сталина — это повторение ошибки Хрущева. Сталин либо во всем молодец и великий вождь, либо он во всем виноват и кровавый тиран. Но еще Аксенов в 70-е годы задавал вопрос: «А кто написал 4 миллиона доносов?» Все говорят о большом терроре, 1937 годе, директиве 00447. Но мы же помним, что там случилось. Спустили нормативы по количеству выявленных врагов народа.

Никаких списков заведомых врагов у НКВД не было. Поэтому стали брать просто по анкете. Например, за непролетарское происхождение. И людей без вины виноватых просто из-за плохой анкеты пустили в расход для того, чтобы отчитаться. Катастрофа 1937 года была в бесчеловечной бюрократичности.

Это имеет прямое отношение к поднятой мной теме цивилизации ошибок. Если мы рассматриваем себя как продолжение и Российской империи, и Советского Союза, нам надо, вместо того чтобы пытаться мазать кого-то или что-то в истории черными или белыми красками (неважно, в 1913 году, 1937-м или 1942-м), разбираться, где была ошибка, что было сделано не так и почему. Нужен абсолютно отстраненный взгляд на своих предшественников, как имперских, так и советских. И мысленно ставить себя на их место в тех обстоятельствах и пытаться реконструировать их логику.

«Нельзя забывать тот факт, что Сталин восстановил патриаршество»

— Получается, что один из наших проклятых вопросов «кто виноват» слишком узкий?

— Этот вопрос неверный в самой постановке, потому что между виной и ошибкой гигантская разница. Вину тоже никто не отменял. Если человек, например, украл, его надо судить и сажать. Но самые серьезные ошибки, приводящие к тяжелым последствиям, в мышлении. Поэтому в мирное время я хотел бы заняться философией.

Ошибки управленческие легко выявляются и легко корректируются. Ошибки институциональной архитектуры выявляются сложнее, но тоже операционализируемы. Допустим, у нас нет своей системы мягкой силы, и это наш цивилизационный дефицит. Значит, надо смотреть, как это делают другие и что-то изобретать. Давайте быть полноценной цивилизацией.

А вот ошибки в мышлении, на уровне картины мира, когда ты что-то важное не увидел, не захотел или не смог увидеть, а оно оказалось значимым фактором, приводят к катастрофам наподобие 1917 года. Как работает этот метод? Понятно, что в Российской империи, начиная с восстания декабристов, накапливалась системная ошибка в отношениях между властью и интеллигенцией. Эту ошибку остро ощутил еще Пушкин и успел сформулировать.

Но она так и не была нормально, корректно отработана системой. Несмотря на богатейшую, оставленную нам тогдашними современниками традицию. Вся великая русская литература наполовину про это. Тем не менее стране, системе, государству, империи это никак не помогло. Это привело к ее интеллектуальной нищете. И потом был критический момент под названием «Первая мировая война».

— Кстати, а как бы вы прокомментировали слова Дугина о том, что даже православные стали хорошо относиться к Сталину из-за антисталинизма либералов?

— Не только из-за этого. Нельзя забывать тот факт, что Сталин восстановил патриаршество, на что не решился ни один из Романовых, после того как Петр I это самое патриаршество упразднил.

— Но были и расстрелы священников на бутовских полигонах. Хотя потом и храмы открывались.

— С храмами было еще интереснее. Мало кто об этом помнит, а история важная. Дело в том, что когда Гитлер захватил бо́льшую часть Европейской России, там пооткрывались храмы. И когда, в свою очередь, наши вернулись, было принято политическое решение храмы не закрывать. В результате в какой-то момент абсолютное большинство действующих приходов у нас работало именно в той части страны, которая успела побывать под немецкой оккупацией. А это как раз таки запад страны. Вот почему у нас огромное количество духовенства в РПЦ даже сейчас — этнические украинцы и белорусы.

— В России среди высоких иерархов церкви было мало этнических русских на протяжении веков.

— Эта тенденция идет чуть ли не со времен Алексея Михайловича. Тогда бо́льшая часть великороссов, мягко говоря, не очень приняла реформу Никона. И ушла в глухую оппозицию. В самой жесткой форме это старообрядчество и раскол. Но даже те, кто не ушел открыто в раскол, перестали воспринимать церковь как однозначно свою.

Зато понаехало большое количество ученых попов из Киево-Могилянской академии. Это Стефан Яворский, Феофан Прокопович, Дмитрий Ростовский и прочие отцы церкви, которые создали новую церковь петровского образца. Поэтому Киев не без оснований считал себя как минимум церковной столицей всей большой России. И в XVIII, и в XIX, и в XX веках. А во время Великой Отечественной эта тенденция усилилась.

«Нам нужно научиться преодолевать так называемую килл-зону и наступать. Для этого необходима более масштабная, чем сейчас, механизация и дронификация всех вооруженных сил» Фото: © Константин Михальчевский, РИА «Новости»

Блиц-опрос

— Назовите три события и факта, которые определили для вас 2025 год?

— Избрание Трампа, окружение Покровска, «Дронница-2025». Но главный итог года, повторюсь — мы превзошли ВСУ по тактическим дронам

— Кого бы вы назвали человеком года?

— Павел Дуров, он заслужил Героя России за Telegram, который стал основным средством связи на фронте.

— Ваш прогноз на 2026 год? Чего можно ожидать для России и мира?

— Я начну с военной составляющей. Но это не прогноз, а план. Нам нужно научиться преодолевать так называемую килл-зону и наступать. Для этого необходима более масштабная, чем сейчас, механизация и дронификация всех вооруженных сил. Армия механических и электронных устройств должна быть способна преодолевать любые барьеры и стены дронов. Сейчас это кое-где получается, но очень локально, точечно и по-прежнему с большими потерями в людях.

Наступать с минимальными потерями в людях, тратя сколько потребуется механических устройств, — это прикладная задача победы. Соответственно, устройства должны быть живучими, и их должно быть достаточно. А войска должны быть способны управлять большим количеством разнообразных устройств.

Есть еще задача для общества, поскольку я с самого начала был адептом идеи, что воюют не столько армии, сколько общества. Тут возникает важный вопрос: «Как же так, у нас меньшинство воюет, а большинство живет так, как будто ничего не происходит?» Но когда ты на фронте разговариваешь с людьми, они отвечает: «А мы, простите, за то и воюем, чтобы большинство жило так, как будто ничего не происходит». Как ни странно, глядя оттуда, проблемы нет.

Но на самом деле жить так, как будто фронта нет, тоже нельзя. Нужно найти новый баланс уклада, в котором ты продолжаешь жить мирной жизнью, но часть твоих усилий, усилий всего общества была бы направлена на помощь фронту и на победу. У нас не та ситуация, которая требует от всего общества тотальной, стопроцентной мобилизации и перенапряжения всех сил. Но понимание того, что мы находимся в войне, необходимо. Даже для собственной безопасности. Может быть, надо пройти курсы тактической медицины, потому что в любой дом в любой момент может что-то прилететь и понадобится оказать кому-то первую помощь.

Надо понять, чем ты в своей сугубо мирной профессии, деятельности, занятости можешь помочь общему делу. Это то, что сейчас нужно от каждого. Отгораживаться и говорить, что я в домике, что это все не про меня, когда же все кончится, — ошибка. В том числе в плане стратегии личной безопасности и личного успеха.

Еще есть вещь, связанная напрямую с моей текущей профессиональной деятельностью. Это касается экономики и промышленности. По какой концепции нанесла больнющий удар война? Это по концепции «нефть-газ продадим, остальное купим». Могут возникнуть ситуации, при которых не купим, потому что не продадут. Причем ни за какие деньги ни за какую нефть и газ. Поэтому наша долговременная устойчивость и жизнеспособность зависит от того, как много самого необходимого мы способны произвести собственными руками.

Это касается внутренней политики в части формирования слоя производителей, предпринимателей, инженеров. Это касается и строительства экономики двойного назначения. Потому что если она будет чисто военная, то не выживет в мирное время. А если будет не способна быстро адаптироваться к военным задачам, то будет бесполезна в момент X. Поэтому строительство такой экономики, такой промышленности, такой науки и такого образования — это среднесрочная задача страны на ближайшие 10−15 лет.